Босс и мать-одиночка в разводе (СИ)

Мама меня всегда учила, что на один килограмм фарша — одна средненькая луковица, и я этому правилу следую всю свою сознательную жизнь.
Макар с другой стороны от меня дробит в ступке перец. Зернышки с треском лопаются под пестиком, наполняя воздух пряной, острой пылью. Юля закидывает в мой тазик с фаршем две крупных щепотки соли. Белые кристаллы исчезают в красной мякоти.
  
Герман стоит в стороне и, кажется, даже не дышит. Смотрит на меня так, будто я не фарш готовлю, а творю что-то невероятное и волшебное.
Его пристальный взгляд заставляет меня прикусить кончик языка.
Я протягиваю руки к мисочке, в которой меня ждёт замоченный батон, и Герман с явным сомнением уточняет:
— Ты, значит, не шутила? Хлеб в котлетах?
Я и мои дети синхронно зыркаем на него, три пары глаз, полных священного негодования. Он вскидывает перед собой открытые ладони в защитном жесте и шепчет, отступая на шаг:
— Понял, понял. Молчу.
Макар закидывает в фарш растолчённый чёрный перец.
Аккуратно, чтобы не склеился в один комок, отжимаю батон от молока. Он должен остаться немного рассыпчатым, но все еще пропитанным белой влагой.
Добавляю хлебную массу.
Погружаю обе руки в прохладную, упругую массу и начинаю интенсивно замешивать, внимательно прислушиваясь к звукам.
Мама мне всегда говорила, что фарш должен звучать и на слух вкусно.
И да. Фарш под моими ладонями так аппетитно чавкает и хлюпает, что рот тут же заполняется слюной, а Герман в стороне, затаив дыхание, сглатывает.
Фарш очень податливый, сочный, приятный и даже уже сейчас невероятно вкусно пахнет — мясом, луком, перцем.
Вот я его хорошенько размешала, вымесила каждый сантиметр. Очищаю пальцы от липких остатков и с чувством выполненного долга передаю миску Макару.
Юля и Саша уже успели очистить стол от лишнего, вытереть его и высушить насухо — работают они очень слаженно. Понимают друг друга без слов.
Я протискиваюсь к раковине, чтобы помыть руки. Задеваю Германа плечом. Он шумно выдыхает, и его дыхание, теплое и влажное, касается моей шеи.
На секунду наши взгляды пересекаются, и в его глазах я читаю такую смесь вожделения и нежности.
Он протягивает ко мне руку, а затем убирает выбившуюся прядь волос за мое ухо. Его пальцы едва касаются кожи, а я вся вздрагиваю, будто от удара электрическим током. По кему бегут мурашки.
— Прекрати немедленно, — цыкаю я на него.
Но мой хриплый и вздрагивающий голос выдаёт мою взволнованность с головой.
Я резко отворачиваюсь и замираю с грязными руками перед раковиной, не в силах пошевелиться.
— Я тебе помогу, — шепчет Герман, почти касаясь губами моего уха, и тянется, чтобы открыть воду.
Его тело — меня за спиной. Не касается меня, но я чувствую его каждым сантиметром.
Он открывает кран, и под теплые струи я подставляю дрожащие руки.
— Самое главное, Герман Иванович, — говорит Макар, отвлекая гостя от меня своим невозмутимым тоном. Он зачерпывает из миски примерно четверть фарша. — Самое главное в котлетах — хорошенько отбить фарш.
— Отбить? — недоумевает Герман, отрывая от меня пылающий взгляд. — А фарш-то в чем провинился?
Макар хмыкает и с громким, упругим шлепком швыряет комок фарша на стол. Он повторяет это несколько раз, затем берет новый комок и снова приступает к ритуальному отбиванию.
— Я всю жизнь думал, что просто берешь фарш и лепишь котлеты, — недоумённо и даже с восхищением говорит Герман.
— Они тогда развалятся, и ничего не получится, — вставляет Сашка ценное замечание, не отрываясь от разборки мясорубки.
Макар вновь перемешивает отбитый фарш и начинает лепить аккуратные, кругленькие и приплюснутые котлеты. Косится на Германа и деловито интересуется:
— Вы какие котлеты предпочитаете? Круглые или продолговатые?
— Это вопрос с подвохом? — насторожённо спрашивает Герман. — Есть какое-то принципиальное различие?
— Круглые — вкуснее, — бурчит Юля, но на Германа не смотрит, она все ещё в мыслях об Аркадии.
— Тогда, конечно, круглые! — Герман обнажает свои белые, идеальные зубы в широкой хищной улыбке.
— А гарнир какой? — Сашка прищуривается на растерянного Германа. — Пюрешечка, гречка, макарошки?
— Тань, — Герман смотрит на меня, будто я его единственное спасение в этом кулинарном квесте. — Тут точно есть подвох, да?
— Отвечай сердцем, — говорю я и выхватываю из его рук полотенце, которое он все это время бесцельно мял.
— С пюрешечкой, — неуверенно отвечает Герман.
Сашка самодовольно хмыкает и одобрительно кивает:
— Наш человек.
  
51
 
Я обедал в лучших ресторанах нашей страны, Европы и Азии. Я пробовал самые редкие деликатесы, а однажды в токийском заведении с тремя мишленовскими звездами ел рыбу фугу. Но ничто не сравнится с котлетами моей Танюшки.
Мне готовили лучшие повара мира, чьи имена знают все гурманы. Но никто, ни один из них, не создавал такое простое, такое гениальное, такое сочное чудо.
И это странно, ведь я вроде бы узнаю каждый компонент: вкус качественного мяса, остроту лука, ненавязчивую молочную сладость, подчеркнутую острым перцем и солью. Но все это вместе создает такую вкусовую симфонию, что я не могу сдержать низкое, довольное мычание, вырывающееся из самой глубины моей сытой глотки.
Может, вся магия — в атмосфере? Потому что сейчас за этим столом не сидят снобы в дорогих костюмах, скулящие о калориях и сложных сочетаниях. А сидят обычные, живые люди, которые наслаждаются простой и божественной едой. Никто не скрывает и не прячет свой аппетит.
Семья Татьяны ест котлеты смачно, с размахом, с восторженными вздохами и совсем не сдерживает себя.
И я тоже не сдерживаю. Я подхватываю пальцами из глубокой фаянсовой миски упругий маринованный помидорчик и жадно впиваюсь в него зубами, чувствуя, как кисло-сладкий сок брызгает на язык.
А затем закидываю в рот очередной, только что отрезанный кусок сочной котлеты с хрустящей корочкой и заедаю это все нежным, сладковатым сливочным пюре.
Боже мой, в моей жизни никогда не было такого обеда. Никогда!
Я наконец-то могу просто пожрать.
Как обычный, смертельно голодный мужик. Жадно, с наслаждением. Мне не надо ни вскрывать раковины устриц специальным ножом, ни всасывать в себя это склизкое, прохладное нечто.
Мне не надо отламывать хвост лобстеру и выковыривать мясо тонкими щипцами. Я просто беру вилку, накалываю котлету и ем. Это до неприличия просто и одновременно — восхитительно. Я вновь издаю голодное урчание и отправляю в рот полную ложку воздушного пюре.
— Признавайтесь, Герман Иванович, — кокетливо смеется Юля, ее глаза блестят от удовольствия, — вы никогда не ели таких котлет?
— Никогда, — бубню я с набитым ртом и тянусь за хрустящим маринованным огурчиком.
Юля заливается смехом, а Татьяна в это время расставляет на столе граненые стаканы, наполненные густым красным морсом.
— Вот так посмотришь на тебя, Герман, — хмыкает она, глядя на меня сверху вниз. Ставит передо мной стакан, — и не скажешь, что ты большой босс.
— Для тебя, Танюша, — я тщательно прожевываю последний кусок котлеты, с наслаждением глотаю и запиваю кисло-сладким морсом, в котором безошибочно узнаю клюкву, — я больше не большой босс. — И подмигиваю ей.
— А кто же ты тогда? — она усмехается и, наконец, садится за стол напротив меня.
Я все же замечаю, как у Тани краснеют щечки.
Улыбаюсь я во весь рот.
— Жених. Кто же еще?
Краем глаза я замечаю мрачного Макара, который за последние пятнадцать минут не проронил ни слова. Во всей его позе, в том, как он яростно кромсает свою котлету, я чую нарастающую сыновью ревность. Эту бомбу замедленного действия нужно срочно обезвредить.
  
— Макар, — обращаюсь я к нему.
Он переводит на меня тяжелый, исподлобья взгляд. Точно, он меня ненавидит. Он понимает, что роль старшего мужчины в этом доме медленно, но верно переходит в мои наглые руки. И ему это категорически не нравится. Чую, после ужина он найдет причину, чтобы вызвать меня на разговор, который легко может перерасти в драку.