Не царское это дело

– Видите, – довольно хмыкнула я, когда доктор ушел, – он прекрасно разбирается в телесных повреждениях и чем их нанесли. На его родине, полагаю, никто не стесняется заявлять о побоях.
– В его стране женщины могут учиться в университетах, – неприязненно заявила женщина, – и лет десять назад у них запретили наказывать жен.
«Наказывать». Все хуже, чем мне казалось.
– Вы же сами рассказывали мне об этом, ваше императорское высочество, – покачала она головой. – И тогда вам не слишком нравились эти порядки. Простите, что вынуждена напомнить вам, – добавила она с плохо скрываемой радостью мелкой мести, – что вас не радовал будущий брак с наследным принцем наших соседей.
  
А вот это туше.
 
Глава пятая
 
Какие причины у Александры не радоваться предстоящему браку с наследником просвещенной страны? Самым очевидным еще несколько месяцев до появления на свет.
Я ходила по комнате, рассматривая интерьер. Звенящая роскошь. Ощущение, что случайно не так что-то сделаешь или скажешь, и хрустальный мир разобьется. Изранит мельчайшими осколками, вопьется под кожу.
– Алексис избил вас из ревности, – задумчиво произнесла я. Я не знала, как зовут мою собеседницу, зато заочно познакомилась с порядочной мразью – ее мужем. – Не потому ли, что вы показались на людях в неглиже?
– Не мне одной эта ночь принесла много боли, ваше императорское высочество, – немедленно отозвалась дама с учтивым кивком, но в голосе слышалось злорадство. – Если бы вас не увидели в таком виде, вы могли бы скрывать ваше положение еще много времени.
Я посмотрела на живот. Его на хороший аппетит не спишешь, но дети шевелятся в животе как бабочки. Удивительное чувство, хочется отрастить крылья и взмыть над грешной и осуждающей землей.
– Месяц? Два? – равнодушно хмыкнула я. – Узнали и узнали.
– Вы не понимаете, ваше высочество, последствия вашего безрассудства?
– Да бросьте, – я легкомысленно махнула рукой. – Все, что меня интересует, это рождение здоровых и крепких малышей.
Если узнали, что их двое, значит, уже бьются крошечные сердечки, и я с улыбкой, которую дама, вероятно, назвала про себя придурковатой, посмотрела ей в глаза. И решила, что в глазах добропорядочной женщины я выгляжу девицей очень легкого поведения. Без сомнений, в глазах семьи я выгляжу точно так же, и настроение мое упало.
Не потому, что меня заботило мнение кого-то, кого я пока не знала. Но власти у этого кого-то хватало, чтобы не только удалить меня черт знает куда, но и приказать забрать детей силой. Вполне может быть, что после родов я буду не в состоянии помешать.
– Помогите мне. Его величество хочет всеми силами замять скандал. Не знаю, как ему удастся решить вопрос с моим браком, но что-то придумает, он же политик. С детьми меня намерены разлучить. – И на немой вопрос я пояснила: – Моя будущая мачеха любезно выложила все планы моего отца. Я с ними не согласна.
– Графиня Потоцкая мудрая женщина, – неожиданно для меня заметила дама, покачав головой. – Я всей душой скорбела по вашей матушке, но брак его императорского величества с графиней, возможно, спасение для всей империи. И дело не в том, что династии нужен наследник.
И вашим, и нашим, поняла я. Дама этого не скрывает, и это не откровенное двуличие, а способ выживания. Или она выживет, или ее выживут.
– Иными словами, вы не пойдете против графини Потоцкой, – я запахнула пеньюар, прошла к столу и села. Есть мне уже не хотелось, зато разболелась пострадавшая при аварии нога. – Уже известно, что случилось с поездом?
Откуда бы я ни ждала беды, она может настичь меня внезапно. Если крушение было не чьей-то халатностью, а покушением, мне стоит принять предложение пересидеть у черта на куличках срок, оставшийся до родов, и настоять, чтобы со мной оставили сестер.
– Все, что я знаю, слухи, – заупрямилась дама, и мне захотелось запустить в нее вилкой. Она настолько близка к семье правящего императора, что слухи – приватные беседы за завтраком. – Его императорское величество себя казнит за торопливость.
Я все-таки взяла со стола нож, перевернула его рукояткой вниз и несколько раз требовательно постучала.
– Они считают, – нехотя выдавила дама, не уточняя, кто «они», я сделала вывод, что инженеры. В это время не было и быть не могло комиссий в полиции и министерствах. – Состав превысил скорость и потерял управление. Погибло много людей, к счастью, в вагоне прислуги.
Я скрипнула зубами, заставив себя сперва перевести ее бесчеловечные слова на нормальный язык. «К счастью» – потому что могла погибнуть императорская семья. Наследников нет, а значит, смута была бы неминуема.
Нож выпал у меня из рук, глухо звякнул о сияющий паркет. В нашем вагоне погибли два человека. Княжна Нина и Александра. Не два – четыре, но что-то щелкнуло у демиурга в его безбашенной голове, и он в последний момент выдернул старшую дочь императора из-под схлопнувшихся будто картон металлических стен, вложил в обессиленное тело первую попавшуюся осиротевшую душу – женщины в самом расцвете сил, с богатым жизненным опытом, чей искалеченный труп остался лежать в горной далекой деревушке под руинами гостиничного ресторана. Три сердца забились вновь, и жизнь продолжалась.
Мне предстоит прожить эту жизнь.
– Я не хочу от вас больше слышать подобных людоедских заявлений, – отрезала я и отпнула упавший нож под стол. – И прошу представить мне завтра же список погибших. Узнайте все про их семьи, про их материальное положение, и посчитайте, какую сумму мы должны платить им ежемесячно, чтобы и дети, и старики жили достойно. Что вы так смотрите, я что, от вас многого прошу?
Будет замечательно, если ты мне еще и представишься, но об этом, похоже, не стоит даже мечтать.
Я оказалась в ситуации, с которой непросто справиться. Значит, я буду делать то, что могу, чтобы окончательно не рехнуться.
Из двадцать первого века с его шестнадцатичасовыми перелетами, фотографиями с поверхности Марса, связью, доступной практически повсеместно, человеческими органами, печатаемыми на принтере, и бесконечным потоком информации, неважно уже, фальшивой или правдивой, меня откинуло на сто пятьдесят лет назад. Здесь все еще не говорят вслух о том, что кто-то когда-то счел постыдным, за этикетом прячут невообразимую грязь, считают, что отнять у матери детей – совершить благо и с облегчением вздыхают, узнав, что старуха с косой насытилась простолюдинами.
Мне нужно всему учиться заново. Я не хочу, но у меня нет другого выбора. В отместку я могу бить эту реальность наотмашь, совершая поступки, о которых здесь и сейчас помыслить никто не может.
Меня затянут в корсет и заставят улыбаться на потеху ликующим верноподданным, даже если сердце мое будет рваться от горя. Я воплощаю чужие амбиции, я материал, политический капитал – с подмоченной, правда, репутацией, но вряд ли обо мне забудут насовсем. Значит, своим положением я буду пользоваться не меньше, чем те, кто имеет рычаги давления на меня.
– Я попрошу принести мне одежду.
Пока ты будешь за ней ходить, я узнаю, что написал мне князь Минич. Может, пойму, кто он такой. Тоже, наверное, бесполезный, как и эта мадам. От доктора только толк и есть.
– И я хочу немедленно поговорить с его величеством.
– Ваше императорское высочество, это невозможно, – тихо, но твердо ответила дама, и я нахмурилась. – Его императорское величество и великие княжны уже отбыли в столицу. Вы останетесь здесь до самых родов. Простите, ваше императорское высочество.
Итак, я погрязла в злобном самоедстве на полчаса. Ругая себя за потерянное напрасно время, я позволила надеть на себя нечто, напоминающее комбинацию, панталоны, чулки, турнюр, подъюбник, нижнюю юбку и наконец платье. С каждым чертовым предметом гардероба я тяжелела на килограмм, платье стесняло движения, было мне, разумеется, мало и не сходилось на животе.
  
– Ваше императорское высочество, – негромко взмолилась одевавшая меня Глафира Порфирьевна, та самая женщина, которая безотлучно сидела возле моей постели. – Если бы вы надели корсет…