Ее наемник (ЛП)

Я рывком села, мокрый носок соскользнул мне на колени. Передо мной, словно безмолвный страж у входа в какой-то забытый мир, стоял Роман — неподвижный, собранный, сосредоточенный только на мне.
— Господи… я правда уснула? — прошептала я, отбрасывая со лба влажные пряди.
— Тебе лучше? — спросил он низко, почти осторожно.
— Кажется… да. Намного.
— Ты выглядишь лучше.
— Неудивительно, — хмыкнула я, пытаясь привести дыхание в порядок.
  
Роман опустился на колени рядом, движение аккуратное, будто он боялся потревожить меня хоть на секунду. Он протянул мне флягу — не просто протянул, а почти умолял:
— Пей. Пожалуйста… просто попей.
Его «пожалуйста» прозвучало странно. Как слово, которое редко покидает его губы и потому кажется слишком большим, слишком личным. Даже трогательным.
Он следил за каждым моим глотком так пристально, будто измерял степень моего возвращения к жизни. Когда он убедился, что я пью достаточно, мягко забрал флягу, отложил её в сторону, развернул батончик мюсли и поднёс его к моим губам.
— Поешь. Пожалуйста.
— «Пожалуйста»? — я прикусила кусочек и усмехнулась. — Спасибо...
— Пожалуйста, — выдохнул он почти смущённо.
Я вскинула брови:
— «Пожалуйста» и «спасибо»… Ты что, пока я спала, слушал лекции Гэри Чепмена?
— Кто это? — Роман даже не моргнул, полностью сосредоточенный на том, чтобы засунуть мне в рот очередной кусок, если я вдруг отвлекусь.
— Писатель. «Пять языков любви». Не слышал?
— Пять? — Он будто искренне растерялся. — У любви есть… языки?
— Есть. И у некоторых людей они конфликтуют с грамматикой здравого смысла, — я сдержала смешок. — Слова одобрения, подарки, помощь, время вместе и физический контакт.
Роман поднял бровь — и в этом движении было странное, осторожное любопытство.
— Помощь… — задумчиво протянул он. — Это как?
— Не в том смысле, который ты сейчас себе представил, — я ткнула его пальцем в руку.
Уголки его губ дрогнули. Не улыбка — предвкушение. Но этого было достаточно: внутри меня вспыхнули крошечные искры, от которых стало тепло в животе. Я любила — да, любила — когда он так смотрит.
Я забрала мюсли из его рук, чувствуя, как с каждым вдохом возвращаетcя сила. Внимательно всмотрелась в него.
— Судя по тому, каким заинтересованным стал твой взгляд при словах «язык любви номер пять», — произнесла я, — могу с уверенностью сказать: твой язык — физический контакт.
— Любой мужчина выберет физический контакт.
— Неправда.
Он прищурился:
— Спорим?
— Даже спорить не надо. У Чепмена статистика.
— У Чепмена, — повторил он с тенью улыбки, — статистика?
— Да. И она говорит, что многие мужчины — это «качественное время» или слова одобрения. Первое — для тех, кому комфортна близость. Второе — для тех, кому не хватает уверенности. Ты не относишься ни к тем, ни к другим.
— Спасибо, что нарисовала меня таким скучным, — пробормотал он.
— Ты не скучный, — поправила я. — Ты… предсказуемый.
Он фыркнул.
Я сделала глоток воды, облизнула губы:
— А что насчёт меня? — спросила я, хотя знала ответ.
— Да. Каков твой язык? — он смотрел настолько пристально, будто хотел увидеть правду до того, как я её произнесу.
— К сожалению, слова одобрения, — выдохнула я.
— Почему «к сожалению»?
— Потому что я ещё не встретила мужчину, который умеет говорить на нём.
Молчание повисло, плотное, как тропический воздух в зарослях.
— Эмоции — беспорядок, — сказал Роман тихо.
— Эмоции — то, ради чего мы вообще живём, — ответила я.
Он отвёл взгляд. Слишком глубоко. Слишком лично. Чтобы разорвать эту невольную близость, он вытащил ещё один батончик мюсли и подал мне.
— Ешь.
— Уверен?
Кивок.
— Спасибо.
Он едва заметно дёрнул подбородком — жест, который у него, кажется, заменял реакцию на благодарность.
Пока я жевала, я смотрела на него: на жёсткую линию челюсти, прикусанные губы, морщины у глаз — следы усталости, опыта… и того, что он редко спит спокойно.
— Ты не будешь? — спросила я.
— Я ел, пока ты спала.
О. Без комментариев.
Я чуть подтянулась, ощущая, что в теле наконец появляется лёгкость.
— Ты связался с тем, кто должен был нас отвезти в аэропорт? С тем парнем, который убил стрелка?
— Нет. Его зовут Медведь. Мы потеряли связь после перестрелки в домике.
— Он твой коллега? Из Astor Stone?
— Нет. Мы служили вместе.
— А Astor Stone кто?
Роман усмехнулся — резко, холодно.
— Садист. Гений. Бизнесмен, который убил бы меня, узнай он, чем закончилась эта операция.
— Убил? Серьёзно?
— Astor не терпит провалов.
— И ты его… уважаешь?
— Он ставит миссию превыше всего. Создал одну из лучших военизированных компаний. Министерство обороны его боготворит. Он эффективен, организован и умен. Да, я его уважаю.
— Ты уважаешь человека, который при случае тебя ликвидирует?
— Если это ради общего блага — да.
Я покачала головой:
— И сколько же тебе лет, Роман?
Он нахмурился, словно этот вопрос был опаснее любого ножа.
— Почему это важно?
— Просто спросила. Мне двадцать девять.
— Я знаю.
— Из досье?
— Верно.
— А тебе?
— Сорок два.
— Выглядишь… старше.
— Спасибо, — сухо ответил он.
— Я имела в виду — старше в смысле зрелости, мудрости.
— Спасибо, — повторил он, на этот раз закатив глаза.
Я улыбнулась.
Он смотрел на меня долго, внимательно.
— Ты слишком дотошная.
— Я любопытная. Это… досталось мне от мамы. Она всегда хотела понять людей — кто они, что ими движет. Поэтому она была замечательной учительницей. Поэтому я тоже стала учителем. Она…
Слова застряли. Горло сжалось.
Роман не стал смотреть в сторону. Он наблюдал, как эмоция проходит через меня, как волна, способная сбить с ног.
— Мне жаль, — произнёс он тихо. — То, что ты пережила… это тяжело.
— Не только я. Их так много, Роман. Столько невиновных…
— Я знаю, — его голос стал грубым, будто он подавил порыв — не сказать, а рявкнуть.
Я вдохнула глубже:
— Сколько ты работаешь под прикрытием?
— Давно.
— Сколько, Роман?
— Тридцать лет.
— Тридцать… — я потеряла дар речи. — Ты начал ещё ребёнком. Почему?
Он достал нож и машинально провёл лезвием по камню — нервный жест, от которого по коже пробежал холодок.
— Почему, Роман? — повторила я мягко. — Почему ты выбрал этот путь? Такой страшный, тёмный, беспощадный?
— Потому что кто-то должен, — бросил он, не поднимая глаз.
— Это связано с твоей матерью? — спросила я шёпотом.
Его рука на мгновение дрогнула.
— Я видела, как ты отреагировал, когда спросил о моей. В твоих глазах было… что-то. Боль, спрятанная слишком глубоко.
Он резко выдохнул. Словно вскипел на секунду. Но потом — посмотрел прямо на меня. Холодные, ледяные зелёные глаза, в которых вдруг мелькнула тень.
— Моя мать мертва, Сэм, — сказал он ровно.
— Её убили.
 26 
 СЭМ 
Что-то внутри меня сдвинулось, когда он наконец произнёс то, что так давно носил под кожей. Казалось, будто одна из частей чудовищной головоломки, которую я пыталась собрать — «Римские воры», преступный мир, его прошлое — вдруг легла на своё место. Мать. Убийство. Боль, проросшая в него, как корни ядовитого растения. Вот что вело им столько лет. Вот что сделало его тем, кем он стал.
Роман снова вернулся к ножу — словно пытаясь отточить не сталь, а собственные рваные мысли.
Между нами повисла тягучая пауза. Я искала слова — осторожные, нужные, правильные. Но их не существовало.
Он заговорил первым. Голос был низким, ровным, словно он читал чужую историю, а не свою собственную:
  
— Моя мать была жертвой торговли людьми.
Сердце у меня дрогнуло, будто ударилось о рёбра.