Ее наемник (ЛП)
Открылась тяжелая металлическая дверь. Воздух наполнился запахом машинного масла и бензина. И тогда я почувствовала, еще до того как увидела, — вокруг нас было много людей. Грузовик. U-Haul. Самый обычный из тех, что мы видим каждый день. Только этот был заполнен телами — рабами, голыми, исхудавшими, со следами побоев на коже.
Меня втолкнули внутрь. Чьи-то пальцы больно вцепились в мой бицепс, подняли, направили между рядами полулежащих людей. Я уже почти потеряла равновесие, когда увидела их — четыре больших глаза, широко распахнутых от страха и надежды, едва различимых за спинами двух женщин.
Дети.
Меня словно ударило током. Я споткнулась, вывернулась из рук охранника, упала на пол и, скользя, добралась до них. Крики раздались за спиной, оружие взвелось, но я свернулась вокруг детей, закрыла их собой, втянула голову. И в эту секунду — только в эту — чудом осталась жива.
Когда двери закрыли, охранники приказали нам лежать неподвижно. Они, в военной форме и балаклавах, с АК-47, медленно проходили между рядами, постукивая дулом по нашим головам, как будто проверяя, насколько мы живы.
Мы ехали часами.
Мальчик, бледный как мел, тихо блевал в ладонь, пытаясь скрыть это. Девочка тяжело дышала, ее тело дрожало, и лишь когда она в очередной раз пошевелилась, я увидела на полу кровь. У неё начались месячные. Вероятно, впервые.
И в тот миг меня словно пронзило воспоминание: моя мама рядом, яркий свет ванной, коробки с прокладками и тампонами, которые она купила все сразу, не зная, что мне подойдет. Мы пережили это вместе.
А эта девочка — одна, среди ужаса, в темноте, с болью,которой даже не с кем поделиться.
Я осторожно положила ладонь ей на спину — той рукой, где мизинец теперь был исковеркан и крив. Склонила голову, закрыла глаза и начала молиться. Не о себе. О них. О всех, кто будет жить после этого.
11
СЭМ
Когда грузовик U-Haul резко дернулся и встал, я проснулась от того, что тела вокруг столкнулись в одну дрожащую, испуганную массу. Люди поднимали головы, оглядывались, их расширенные глаза метались в полутьме, пытаясь понять, куда нас привезли — не куда мы приехали, а именно куда нас доставили против воли. Я крепче сжала ладонь девочки рядом: с той минуты, как я прошептала ей молитву на ухо, мы не размыкали рук. В этом тайном переплетении пальцев она находила утешение, а я — ту хрупкую, но упорную причину, которая заставляла меня держаться, бороться, жить ради неё и её брата-близнеца.
Снаружи хлопнули двери, послышался какой-то рассеянный шум, не такой истерически напряжённый, как когда нас вытаскивали из дома, но всё же неприятный — сухой, нервный. И снова испанская речь, грубая, быстрый обмен фразами. Замки щёлкнули, дверь открылась.
Несмотря на ночь, в грузовик ворвался густой запах земли, влажной, тяжёлой от росы, и пряного тропического воздуха. Я вдохнула глубоко, почти жадно, и на миг мне показалось, что я снова дома, на кухне, где мама летом зажигала тропические свечи с сочной, живой сладостью. Но запах сменился сталью оружия — на нас тут же наставили стволы, приказали подниматься.
Колени дрожали, когда я пыталась подняться; я собрала остатки сил, чтобы помочь детям встать. Нас согнали к выходу, прижимая пистолеты к вискам, заставляя смотреть исключительно под ноги. Я держалась рядом с девочкой, заслоняя её от глаз охранников, чтобы они не заметили кровавых пятен на её шортах.
Под босыми ступнями земля была тёплой и мягкой, впитывающей влагу. Чем дальше мы шли, тем ярче становился аромат свежей растительности, напитанной ночной росой. Но больше всего меня заворожил звук — несмотря на темноту, лес жил, вибрировал: птицы щебетали, насекомые создавали непрерывный гул, лягушки перекликались. Всё вокруг двигалось, дышало, звенело какой-то первобытной силой.
Я подняла взгляд ровно настолько, чтобы увидеть, что нас окружает густой лес, почти непроницаемый, но ощущаемый каждой клеткой кожи. Мы были в джунглях.
Дорога поднималась круто, узкая тропинка из утоптанной земли и камней, которые впивались в стопы, но боли я не чувствовала — слишком поглощена была ощущением живого воздуха, шелестом листьев, влажным жаром, который хотя бы не был пропитан дымом, бензином и гнилью человеческого жилья.
Постепенно я поняла: мы шли не по дороге, а по подъездной тропе, ведущей на вершину холма, где стояла крупная бревенчатая постройка, окружённая деревьями. Яркие прожекторы, установленные по углам здания, прорезали лес, словно ослепительные взгляды тюремных вышек.
И вдруг я осознала: среди всех нас стояла странная, цепкая тишина. Молчали не только мы, рабы, но и охранники. Эта тишина вибрировала напряжением. Что-то было не так.
Мы дошли до огромной веранды, затем нас втянули в домик — прохладный, пахнущий плесенью, затхлостью и гнилой древесиной. Пол под ногами был скользким, исцарапанным, словно здание давно покинули и оно успело забыть, что такое человеческий шаг.
Крики приказов эхом разносились по пустым коридорам, в этом доме звук звенел почти болезненно. И, несмотря на своё состояние, я подумала об Ардри — о короле. Мелькнула нелепая мысль: здесь ли он? Часть меня надеялась бы на это — и тут же ненавидела себя за подобную глупость.
Шаги по лестнице раздались раньше, чем я увидела её. Коридор вывел нас к очередным ступеням, ведущим вниз. Ещё один подвал. Ещё одно погружение во тьму.
Внизу раскинулось огромное помещение с бетонным полом, уставленным десятками железных клеток для собак — высоких, узких, с номерами на дверцах. Через четыре длинных окна пробивался ночной воздух.
Это был наш новый дом. Не для всех — но для многих.
Половина клеток уже была занята женщинами, девочками, даже одним подростком. Они выглядели хуже нас — тонкие, прозрачные, как будто выгоревшие изнутри. Лакированная длина жидких волос, впалые щеки, тела, похожие на переплетённые кости. В то время как наши глаза ещё обжигал страх, их глаза были пустыми, но в этой пустоте жила едкая, утомлённая ненависть.
Меня втолкнули в клетку под номером 647 — дверь захлопнулась, звук отскочил от стен, повторившись десятками эхо. Замки задвинулись. Свет погас.
И тогда наступила тишина — не спасительная, не мирная, а тягучая, напряжённая, в которой не звучал даже плач. Не было криков, а это было пугающе-ненормально. Ни страха, ни отчаяния — лишь замершая тьма.
Той ночью нас оставили одних.
12
РОМАН
«Сколько ещё ехать?» — спросил я, когда Jeep Wrangler снова тряхнуло на изрытой грунтовке.
«Около тридцати пяти минут, сеньор».
Я смотрел в окно с заднего сиденья, заставляя себя сохранять терпение, хотя внутри всё вибрировало от напряжения. Я был взвинчен, готов — и чертовски измождён жарой. Косые солнечные лучи прорезали джунгли огненными клинками, длинные тени тянулись по узкой дороге, превращая её в мрачный туннель. Но ни тень, ни плотный зелёный покров не спасали от влажного тропического дыхания, облеплявшего кожу вязкой плёнкой.
«Включите кондиционер», — бросил я, оттягивая воротник костюма.
Чёртовы костюмы.
Лукас Руис мельком взглянул на меня в зеркале заднего вида и убавил температуру. На его лбу блестели крупинки пота, кожа потемнела, будто он недавно вернулся с пляжа. Чёрные густые волосы влажно прилипали к вискам — он явно не раз проводил рукой по голове. Тёмная армейская форма плотно облегала его мускулистое тело, и ткань промокла от жары не меньше моего костюма.
Он нервничал не меньше, чем я.
Я взглянул на часы:
19:04
97°
Влажность: 87%
Следовало бы добавить ещё одну строку:
ОЩУЩАЕМАЯ ТЕМПЕРАТУРА: КАК БУДТО ТЫ ПО КОЛЕНО В ДЕРЬМЕ.
Со времени, как мы проехали табличку ТРОПА МЕРТВОГО ЧЕЛОВЕКА — ВНИМАНИЕ — и предупреждение о том, что до моста Диабло — восемьдесят семь миль и нулевая вероятность помощи, мы не встретили ни машины, ни квадроцикла, ни заблудшего туриста. Дальше была лишь пустота.