Вместе с Россией
Дальше шли строки, еще больше заинтересовавшие Николая.
«Меня просят довести до сведения Вашего величества, что из секретнейшего источника известно, что Англия намерена себе оставить Константинополь и создать на Дарданеллах новый Гибралтар и что теперь ведутся тайные переговоры Англии с Японией, чтобы дать последней Маньчжурию…»
Будто уколотый в сердце, Николай отдернул руку с письмом в сторону. Сообщение Маши попало на самое его больное место — проливы и Маньчжурия, которую он уже давно в мечтах видел вассальным государством.
— Александр Александрович! — приказал он неожиданно Мосолову. — На сегодня с бумагами хватит… Я оставлю пока… это письмо… Можете быть свободны…
Едва за генералом закрылась дверь кабинета, Николай, изменив своему обыкновению двигаться и говорить не спеша, почти выбежал в коридор. На глазах дежурных — двух бородатых казаков лейб-атаманского полка, царь заставил себя пойти несколько медленнее — он не хотел, чтобы охрана и слуги думали, будто что-то случилось.
Взволнованный, он вошел в сиреневую гостиную. Аликс, сидя с ногами, укрытыми шотландским пледом, на атласном диване подле громадной корзины с белыми гвоздиками, что-то вышивала. Когда Ники вошел, Александра Федоровна быстро сняла очки — она не хотела, чтобы муж видел ее в очках, хотя в письмах к нему и писала кокетливо «твое старое Солнышко».
Николай тяжело опустился в кресло рядом с диваном.
— Какие-нибудь неприятности на фронте? — участливо спросила Александра.
— Нет! Маша прислала еще одно письмо, на этот раз адресуясь прямо ко мне… — настороженно, дожидаясь реакции Аликс, вымолвил Николай.
Александра Федоровна сразу поняла, о какой Маше и каком письме идет речь. Она решительно отложила в сторону пяльцы.
— Что же тебя так взволновало, дорогой? — уставилась царица своими белесо-голубоватыми глазами на мужа.
— Она опять пишет, что к ней явились трое эмиссаров от германских и австрийских кругов с просьбой посредничать в переговорах о сепаратном мире…
— Ники, но ведь это весьма разумно! — прервала его Александра Федоровна. — Многие из близких нам людей точно так же считают!
Царь подал ей письмо, интерес к которому у царицы был столь велик, что она водрузила очки на нос и стала внимательно вчитываться в каждую строчку. Дойдя до слов о намерениях англичан, известных из секретнейшего источника, императрица не удержалась от многозначительного «о!», сказанного нараспев.
Последнюю строчку письма царица произнесла вслух:
«Если Ваше величество желали бы прислать доверенное лицо в одно из нейтральных государств, чтобы убедиться, здесь устроят, что меня из плена освободят, и я могла бы представить этих трех лиц Вашему доверенному лицу».
— И как ты думаешь поступить? — подняла Аликс глаза на Николая. — Не правда ли, германцы протягивают тебе руку для мира?! Примешь ли ты ее?
Николай задумался.
— Дорогая, у меня начинает бродить мысль о мире, но… — Царь погладил правый ус. — Думаю, что еще рано начинать быстрые шаги к нему…
— Но, Ники! — мгновенно возразила царица. — Если мы не выйдем с почетом из войны, то ты и Россия будете опозорены и возможна революция, которую возглавит эта мерзкая Дума и все болтуны, которые за ней стоят… Но я боюсь, что в случае победы Англия не даст России воспользоваться плодами того мира, в котором она будет, как всегда, всеми руководить… Если же ты заключишь мир сейчас и получишь проливы, часть Галиции, контрибуцию или еще что-нибудь финансовое — это будет твоя победа! Англия и Франция, пока они заняты войной, не смогут отобрать плоды этой победы.
Николай внимательно слушал рассуждения императрицы, и некоторое подобие интереса горело в его обычно безучастных глазах.
— В Европе нас тоже поймут правильно… — убеждала царица. — Вспомни, что писал тебе король Швеции Густав всего месяц назад… Его тоже волнуют ужасы этой страшной войны, и мысли заняты изысканием средств, могущих положить ей конец… В любой момент, когда ты захочешь и найдешь это удобным, дядя Густав готов всемерно служить в этом деле…
— Аликс, это невозможно так сразу!.. — решил высказаться Николай. — Если мы не подготовим прежде почву, меня клевреты Англии заколют кинжалом, как закололи моего пращура Павла Первого!.. Его ужасная судьба всегда встает перед моими глазами, когда я думаю о единоборстве с Альбионом…
Я не питаю никакого зла к Вильгельму и Францу-Иосифу… — продолжал свои неожиданные откровения Николай. — Больше того, я с удовольствием принимал датского государственного советника Андерсена… Ты помнишь, я рассказывал тебе, что Андерсен по поручению своего короля Христиана сначала, побывал с тайной миссией в Берлине и был принят Вильгельмом и канцлером Бетман-Гольвегом. Оба говорили ему, что лучшая дорога к миру пролегает через мое сердце…
— Вот видишь, дорогой! Вильгельм тоже хочет мира с нами! Он без конца пускает пробные шары… — горячилась государыня, и некрасивые красные пятна появились у нее на лице и шее.
— Но не может же русский царь так сразу пойти на сепаратный мир… — возмутился Николай.
— Ники, никто и не собирается так сразу заключать сепаратный мир… — успокоила его Аликс. — Датский и шведский короли предлагают посредничество, Вильгельм его ищет, мы можем подготовить условия: например, разогнать Думу, убрать Сазонова…
Николай молча размышлял над словами супруги. Государыня продолжала натиск. Она даже изменила позу и из спокойной, величественной и ленивой львицы, разлегшейся на диване, превратилась в разгневанную обличительницу с фанатичным блеском в глазах.
— Первый, кто будет всячески мешать твоему триумфу, — главнокомандующий Николай и его черногорские галки! Они вступят в какой угодно заговор с этой взбесившейся «общественностью», родившей ублюдочный Земгор!.. Надо убрать Николая из ставки вместе с Янушкевичем, пока дядюшка не потребовал себе корону Галиции, а может быть, и шапку Мономаха…
— Что ты, Аликс! — пробовал слабо возражать царь. — У Николаши и в мыслях этого нет!..
— Как нет?! — вскинулась Александра Федоровна. — Вся ставка, весь Петербург, вся Россия только и говорят, только и пишут, только и восхищаются его победами, не твоими!.. Во всей прифронтовой полосе — а она дошла почти до Петербурга и Москвы — хозяин не ты и не твои министры, а великий князь!.. А разве ты не знаешь, что в своих приказах по армии он стал писать таким стилем, на который имеет право один российский император?!
— Аликс, мы уклонились от существа дела! — деловито остановил императрицу Николай. — Я не возражаю против поисков дороги к миру… Пусть даже сепаратному… Но умоляю тебя ни словом не обмолвиться о нашем намерении! Об этом нельзя даже писать мне в письмах в ставку, они могут быть перлюстрированы…
— Как?! — возмутилась императрица. — Ты допускаешь, что мои письма к тебе читают чьи-то хамские глаза? Это… кощунство!.. Это… богопротивно!.. — задохнулась она в гневе.
— Я не могу ничего с этим поделать! — вздохнул царь. — В военное время цензура на фронте может открывать любые конверты…
— Ники! Ты должен это запретить! — потребовала царица.
— Но я не могу, цензура подчинена Николаше… — пытался оправдаться царь.
Его робость только подлила масла в огонь.
— Вот видишь, насколько я права! — резко заявила Александра Федоровна. — Этот лошадник и пьяница, оказывается, читает наши письма! — Она заломила руки, на ее глазах показались слезы.
— Аликс, я этого не говорил! — перебил Николай. — Оставим эту тему и будем впредь в переписке осторожны! Вполне достаточно, что мы с тобой знаем о предмете, который необходимо довести до желаемого конца… На всякий случай, Аликс, — продолжал он спокойнее, — о письмах Маши я скажу Сухомлинову или, может быть, Мосолову, чтобы они подыскали подходящего, человека, которого мы направим через Стокгольм и с помощью короля Густава — в Берлин: там он пощупает почву, на которой следует делать шаги к миру… Ты можешь осторожно написать о нашем стремлении к миру твоему брату Эрни, который, безусловно, сообщит об этом Вильгельму… Будь только осторожна в высшей степени, придумай повод — хотя бы вопрос о гуманном отношении к нашим пленным в Германии…