700 дней капитана Хренова. ч. 1. Бонжур, Франция (СИ)
Вещи экипажа побросали на брезент, хотя уже и изрядно подрастащили. Всё выглядело до смешного буднично, как будто война на минуту забыла, что она и есть война. Лёха перебирал это без особого интереса, пока в ладонь не легла жестяная коробочка с аккуратной немецкой надписью.
Pervitin.
Лёха слышал о нём ещё в прошлой жизни — вскользь, между делом, в разговорах, которые тогда казались чисто историческими. Немцы, мол, в моменты операций массово сидят на стимуляторах. Не героизм, не фанатизм — химия. Сон отменяется, усталость откладывается, страх притупляется. На время.
А потом приходит счёт на оплату.
Три, максимум четыре дня. Иногда даже меньше. Потом люди начинают сыпаться. Руки дрожат, глаза пустеют, решения становятся резкими и глупыми. Командиры орут, солдаты путают приказы, техника ломается, а сил на ремонт уже нет.
Лёха аккуратно спрятал коробочку в карман. Пользоваться этим он не собирался. Зато вывод был полезный.
Французам сейчас не до таких тонкостей. Они и без таблеток бегут слишком быстро. А вот нашим об этом узнать и понять силу и слабость фашистов… да и союзникам не помешает.
Вопрос был только один: как это знание передать так, чтобы его не похоронили под сукном и скепсисом.
— А этот самолет можно купить? — Лёха потряс своим вопросом техническую службу.
— Купить? Ну купить этот хлам точно можно. С тебя ящик сидра и закуски на всех, а если добавишь немного денег, я завтра и документы подпишу у коменданта, как на трофей и мы тебе его быстро упакуем в ящики.
Через два дня несколько огромных ящиков без лишнего шума погрузились и отправились на юг Франции, а оттуда — дальше, к морю и в далёкую Австралию…
12 мая 1940 года. Командный пункт Клейста, р айон Арлон — Нёфшато (Neufchâteau) на территории южной Бельгии.
Двенадцатого мая на командный пункт Эвальда фон Клейста явился человек, которого не звали зря и не ждали без причины. Старший адъютант Гитлера, полковник Шмундт, вошёл без спешки, но с тем выражением лица, какое бывает у людей, приносящих вопросы, на которые лучше отвечать сразу и правильно.
— Фюрер интересуется, — сказал он тихо и ровно, чем вызвал повышенное внимание собравшихся, — собираетесь ли вы форсировать Маас завтра или предпочтёте дождаться подхода сил генерала Листа.
Генерал кавалерии Клейст слегка наклонил голову — не поклон, а светская вежливость старого аристократа, — а потом с раздражением посмотрел на карту так, словно Маас был не рекой, а причиной его головной боли и досадной складкой на скатерти.
— Немедленно, — ответил он, не поднимая головы. — Если ждать, время уйдёт. А время — наш главный союзник в этой операции.
Шмундт кивнул, будто именно это и хотел услышать.
— Я передам ваши слова. От себя хочу заметить, что фюрер одобряет ваши действия. Он распорядился обеспечить вас полной поддержкой пикирующих бомбардировщиков. Восьмой воздушный корпус Рихтгофена будет действовать полностью в ваших интересах.
— Прекрасно, — сухо сказал Клейст. — Они расчистят нам дорогу и помогут выйти на оперативный простор.
Полковник улыбнулся, отчего у собравшихся прошли мурашки по телу, и ушёл так же тихо, как появился.
Он происходил из старого прусского аристократического рода, с военными традициями ещё со времён Фридриха Великого, и да, он не любил Гитлера и относился к нему настороженно и без восторга. Но — как офицер старой школы — считал своим долгом исполнять приказы, как минимум пока они оставались в рамках военной логики.
Клейст некоторое время с раздражением смотрел на карту, словно проверяя расстановку сил.
В тот же вечер он вызвал Гудериана.
— Завтра, — сказал Клейст, — форсируете Маас в районе Седана. Начало в четыре дня. Воздушный корпус Рихтгофена вас поддержит.
Гудериан помолчал. Это было редкое, осторожное молчание человека, привыкшего говорить прямо. Он был всего лишь генерал-лейтенантом — звание недостаточное, чтобы спорить с Клейстом, но вполне достаточное, чтобы говорить по существу.
— У меня сейчас только две дивизии, — наконец сказал он. — Вторая танковая на севере завязла у Семуа, и не похоже, что быстро освободится. Французы держатся крепко. Я бы предпочёл дождаться всего корпуса.
Клейст посмотрел на него холодно и внимательно — как на человека, который перепутал осторожность с промедлением.
— Мы не можем и не будем ждать, — сказал он.
— Это риск. И большой, — заметил Гудериан.
— Война вообще вредная привычка, — отрезал Клейст. — Возьмите моторизованный полк «Великая Германия», они прекрасно усилят ваших танкистов, я отдам распоряжение. Начинайте с тем, что есть. Немедленно.
Гудериан кивнул. Он понимал, что разговор окончен. Маас никуда не денется, а вот время — да, испаряется мгновенно.
12 мая 1940. Аэродром около города Сюипп, эскадрилья «Ла Файет», регион Шампань, Франция.
В эту ночь Мадлен, не стесняясь, пролезла к нему под одеяло без разрешения, без объяснений и без иллюзий — так, как входят люди, уверенные, что имеют на это полное право. Она долго возилась, устраиваясь со знанием дела и с видом человека, который давно всё решил и теперь просто приводит решение в исполнение.
Комната дышала временным жильём. Лётчиков перевели на почти казарменное положение, запретив отлучаться из части. После долгих нежностей она прижалась к нему, устроилась поудобнее и, казалось, затихла. Лёха тоже начал проваливаться в сон — и именно в тот момент, когда тело сдаётся раньше головы, — она прошептала ему прямо в ухо:
— К-о-окс.
Слово прозвучало негромко, но так, что сон отступил мгновенно. Она никогда не называла его по имени. Только Кокс.
— Кокс. Что дальше будет? Немцы уже в Бельгии. Ходят разные слухи, что они почти у Седана.
Он не ответил сразу. Говорить правду женщине, которая делит с тобой постель в ночь перед войной, казалось ему делом неприятным. Лёха смотрел в темноту и понимал, что его спрашивают не про фронт и не про политику, а про будущее — самое неудобное из всех возможных направлений.
— Дальше будет оккупация севера, — сказал он наконец. — А на юге появится зависимое правительство. Очень вежливое, очень французское и очень несвободное от немцев. Если у тебя есть кто-то на юге — уезжай немедленно.
Мадлен не ответила сразу. Он чувствовал, как она напряжённо думает, будто перебирая варианты, которые ещё вчера казались невозможными.
— У меня есть тётя в Марселе. Младшая сестра матери. Они никогда особенно не дружили, да и по возрасту она меня старше всего лет на десять.
Она повернулась к нему лицом, и даже в темноте он понял — сейчас будет продолжение.
— Кокс… — сказала она с той самой нотой, на которой женщины обычно не спрашивают, а оформляют предварительное согласие. — Ты же поможешь мне с билетами. И вообще…
Он улыбнулся. Мадлен почти не тянула из него денег, искренне радуясь мелким подаркам. Где-то далеко грохотала война, рушились планы штабов и уверенность генералов, а здесь, в тёмной комнате, на него только что возложили куда более серьёзную ответственность.
— Не сомневайся, — сказал он. — Вообще — это моя специализация.
Мадлен довольно вздохнула и снова прижалась к нему, как человек, который только что удачно распределил риски. Лёха смотрел в потолок и думал, что мир, конечно, катится к чёрту, но делает это с удивительной настойчивостью и безупречным женским чутьём.
Глава 22
О корнишонах и других источниках оптимизма
Июнь 1940. Аэродром Ту-лё-Круа-де-Мэц около города Мец, группа GC II/5, Лотарингия, Франция.
Забежав вперёд, расскажем уважаемым читателям, как небритый, замученный, невыспавшийся Кокс в июне 1940 года вдруг получил письмо из далёкой Австралии. И он читал его вслух своим таким же замученным французским товарищам, вызывая приступы смеха и восстанавливая желание жить.
Здравствуй, Кокс, сын ты неблагодарный, но полезный!