Раз, два, три — замри
Катя, кряхтя, втягивает себя в узкое пространство форточки, Костя снизу не то лапает, не то подталкивает ее за икры. В конце концов Катя валится вперед головой на кухонный стол и еле успевает подставить локти. Сандалиями Катя сносит с подоконника какие-то цветы и пепельницу, колени больно отбивает о чугунную батарею.
Катя оглядывается. С той стороны окна солнечный полдень, над зелеными космами сопок раскинулись морскими звездами перистые облака. солнце ярко отражается в ковре из одуванчиков. тени деревьев чертят на асфальте аккуратные прописи, а с Катиной — только удушливый сумрак бабкиной хаты. Все вокруг плывет в грязно-оранжевой дымке и колышется выцветшими тряпками. Копошится. Тряпки у теть Вали развешены в самых неожиданных местах: под раковиной, на кухонных тумбах, в проеме вместо кухонной двери. И все воняют мочой и больницей.
— Оленька, ключик на кухне посмотри! Может, завалился куда!
Катя вдруг ощущает себя в уебищном форте боярд, где вместо банки с пауками не стиранные пятьдесят лет тети-Валины панталоны. А главное испытание — Костины липкие пальцы, от которых Кате никак не отмыться.
Прямо напротив кухни — дверь в подъезд с маленьким светящимся отверстием почти посередине. Катя с детства боится смотреть в глазок и только спрашивает: кто там? Вдруг там темнота дула, из которого прилетит пуля? Одной девочке так мозги вышибли, потом дверь, ну и вынесли все: телик, видик, магнитолу. У Кати дома тоже все это есть, и она вздрагивает от каждого звонка.
Воздух в легких заканчивается, стены квартиры как будто сдвигаются. Нужно поскорее отсюда выбираться. Катя зажимает нос рукой и смотрит на столе, под столом, под тумбами и на подоконнике. Находит хрустальные рюмки, блок беломора, мертвых тараканов в россыпи черных тараканьих яиц, десять пыльных копеек. Ключа нигде нет. Только синий в желтый цветочек халат на соседнем кухонном стуле живет своей жизнью, развязно раскидывает полы и рукава, топорщит засаленные карманы, мол, давай, потрогай меня, засунь в меня свои руки. Теть Валя иногда бродит в нем по двору, пугает детей глубоким вырезом. Выгуливает эту мерзость. Впрочем, Катя уже не уверена, кто кого выгуливает.
Таковы правила форта боярд — без мерзкого, гадкого, липкого, копошащегося и склизкого нет награды. Катя пересиливает себя, ощупывает карманы халата и чувствует, как все ее сим-статы меняют цвет на красный. Досуг — красный. Бодрость — красный. Гигиена — мигающий красный! Пальцы ползут по грязной ткани, как по огромному слизняку, к горлу подкатывает тошнота. И вдруг нащупывают холодное и твердое. Ключ!
Катю смывает из квартиры теть Вали огромной волной облегчения. Она стоит на лестничной площадке и не может отдышаться. Теть Валя уже тут, тянется к Кате, чтобы обнять, напоследок надухарить запахом немытого толчка:
— Оленька, ну что там мой ключик? Нашла, родненькая?
Катя молча выпутывается из тети-Валиных тощих объятий, отдает ключ и идет домой.
* * *Отец с порога набрасывается. Где чипсы? Колу тоже не взяла? Что значит забыла? А голову ты свою не забыла? Че молчишь как контуженная? А это че, ты где там на коленях ползала? По подвалам ползала, говорю? А че бомжом несет, а? В глаза смотри, ты че, с бомжом обжималась? Не реветь. Кому сказал, не реветь!
Катя становится прозрачной и тихо журчит: нет, пап, упала. Нет, пап, сама. Резинка просто в подвал соскользнула. Получает подзатыльник и совсем сливается со стеной. И в кого ты такая мямля. Наверное, нам тебя в роддоме подкинули.
Иногда Катя мечтает жить в детском доме.
Там никто не скажет: ты мне не дочь, говорят, там вообще никому до тебя дела нет.
Наверное, Катя в этот момент столбенеет, потому что отец не в полную силу, но ощутимо бьет ее обратной стороной ладони по лицу. Катя чувствует, как лицо лопается, течет и растворяется в ядовитом дыме, похожем на смесь серной кислоты и бензина. По телику говорили, такой ожог несовместим с жизнью.
Мама отца выгораживает: Кать, да он тебя любит. Просто ему сложно держать себя в руках. Работа в море нервная, Кать. Надо потерпеть. Но отец сводит Катю с ума. То говорит, что она самая красивая девочка во дворе, и дарит столько денег, что Катя до тошноты объедается дынным мороженым, то делает ей больно. Катя ощущает себя черной мишенью в тире, и отец множит и множит в ней пустоты, через которые просвечивает Катина неидеальность, Катино неумение быть хорошей дочерью. Когда отец уходит в море, эти пустоты зарастают, и Катя обратно становится целой. Но с каждым разом они зарастают все медленнее и медленнее.
Отец говорит: пойду на рынок мамку покормлю. Чтоб до моего возвращения везде пыль протерла, ясно? И пропылесосила.
Отец дышит тяжело, хрипит, как после бега. Ждет, наверное, что Катя что-то скажет, но Катя молчит. Тогда отец наконец уходит. Хлопок входной двери в домашней тишине как взрыв карбида. Кате этим взрывом срывает башню. Она включает на отцовской стереосистеме громкое кричащее музло. Мощные биты врезаются в Катино тело, подбрасывают ее и толкают, но не так, как Костя, не так, как папа. Звуковые волны качают Катю вверх и вниз, и она почти касается головой потолка. Под смэк май битч ап Катя сметает пыль с подоконников и столешниц, с телевизора, тумбы и плинтусов, открывает дверцы шкафов, стирает пыль со шкатулки с долларами, с японских статуэток, испанских вееров, африканских масок.
Катин отец — моряк. Кажется, он был везде, в каждом уголке мира. Катя даже повесила над кроватью политическую карту из книжного через дорогу, чтобы каждой клеточкой тела осознавать, насколько это много — везде. Но больше всего Катю впечатляет, что отец был в Москве. Москва для Кати где-то на Марсе, не ближе. В Москве выступали проды, Катя знает, потому что выпросила на день рождения кассету с их концертами. С тех пор Катя перед сном представляет, как стоит посреди огромной толпы, уходя с головой в бешеный ритм как в глубокую воду. А вокруг соборы. Красная площадь, высотки как из матрицы.
Отец говорит, что в Москве тоже грязь и бомжи. Ничего хорошего в этой вашей Москве.
Кате вдруг нестерпимо хочется пересмотреть концерт из Москвы, но все кассеты лежат в скучном шкафу бесформенной кучей в одинаковых коробках. Скучный шкаф Катя всегда обходит стороной. Ну что ей там: стопки документов с мелким шрифтом и круглыми печатями и горы серых папок. Протерла узкую пыльную полоску, и нормально. Но после случая на море Кате везде мерещатся сумрачные глубины, в которые она проваливается как в пыльное пуховое одеяло и не может ни вдохнуть, ни выдохнуть. Скучный шкаф темнеет скалистыми расщелинами, прохладными гротами, ловя и скрадывая солнечные лучи. Очарованная, Катя тянет руку до самого дна и находит стыдливо спрятанное, прижатое к самой дальней стенке шкафа, так, чтобы Катя ни за что не увидела, не унюхала. Но она нашла, нашла, чтобы тоже спрятать и зашторить тайной, похоронить глубоководным молчанием.
Но сначала Катя звонит Юле: слушай, я такое нашла, ты офигеешь! Давай, бери Дашку и бегом ко мне, пока родаки не вернулись! Да там ваше, это надо видеть!
Девочки уже несколько дней не звонят Кате, не зовут гулять. Катина полоска общения горит красным, и Кате страшно, что это навсегда. Кате нужно найти что-то, что соберет обратно все распушенные стежки, снова склеит то, что сломалось, разлетелось на хрупкие осколки ракушек и засохших морских звезд. Соскребет водоросли, облепившие легкие, заменит их на смех и шепотки, перекуры за углом, кетчунезные бутеры и мороженое с кубиками желе. И Катя наконец-то вынырнет из темноты, может быть, даже расскажет секрет про Костю, который подслушал про их игру и сделал все не по правилам, и они крепко обнимутся и никогда больше не будут смотреть друг на друга исподлобья. Недоговаривая, не любя.
Юля с Дашей улыбаются. Катя заваривает чай, бежит в магаз за чипсами. Они всегда хотели такое посмотреть. Взрослое. Запретное. Что-то, за что их обязательно поколотят родители, если узнают.
Катя движением фокусницы включает видик, вставляет черную плитку кассеты в черную пасть, жмет на плей. И смотрит на Юлю с Дашей: ну что, ну что? На экране розовые тела, похожие на докторскую колбасу, дергаются и вздыхают. Кате почему-то очень смешно. А еще страшно. Все идет не так, неправильно. Поначалу девочки хихикают и толкают друг друга локтями, и Катя весело говорит: похоже на нашу игру, да, девки? Юля тут же сжимает губы, смотрит мимо экрана, она как будто теряет яркость и цвет, идет помехами. Даша смотрит несколько минут, прижав к губам ладони, а потом сильно краснеет и убегает в ванную. Юля бежит за ней.