Незаконченная жизнь. Сокол (СИ)
27
В кабинет они все-таки поднялись рано — за дверями еще слышались голоса девушки и Вадима. Громов что-то тихо, но уверенно выговаривал помощнице, та отвечала ровно, но в голосе слышались едва заметные слезы.
Когда они зашли, помощница уже торопливо собирала со стола документы, которые явно только что просматривал Громов: листы шуршали под её пальцами, папка никак не хотела закрываться, а движения выдавали суету и внутреннее напряжение.
— Ты всё поняла? — спросил он, сидя за столом и придерживая ладонью лоб, на котором чётко отпечатались глубокие морщины боли и усталости, делая его лицо ещё более жёстким и потемневшим.
— Да, Вадим Евгеньевич, — коротко кивнула она, поднимая на него взгляд, и большие глаза влажно сверкнули.
— Если я говорю, что нужно тянуть время, Диана, — зло бросил Громов, не поднимая голоса, но вкладывая в каждое слово давление, от которого воздух в кабинете становился гуще, — значит, ты тянешь время, не отказывая напрямую, но и не назначая встречу, до тех пор, пока все сведения на этого человека не лягут мне на стол в полном объёме, иначе никакой встречи не будет.
— Ого, — протянул Волков, уже устроившийся на своём привычном месте, на диване позади стола начальника, и лениво закинув руку на спинку, — кое-кто, оказывается, не сдаётся и продолжает набиваться на разговор?
— Его помощница мне на прошлой неделе звонила раза четыре… — не поднимая глаз, шепотом произнесла Диана, и от прежней холодности и оборонительной резкости в её голосе не осталось и следа, их сменила усталая покорность.
— Похоже, — потянул безопасник, бросая беглый, внимательный взгляд на Лию, которая села в уже знакомое кресло и нарочито сосредоточенно смотрела в мутное серое окно, словно стараясь не стать частью этого разговора, — всё становится ещё сложнее, да, Вадим Евгеньевич?
Тот дернул щекой, словно от внезапной брезгливости, и это движение выдало раздражение куда точнее любых слов.
— Перетопчется, — уронил он холодно, не глядя ни на кого.
— Там серьёзные связи… — тихо начал Артём, осторожно, словно проверяя почву.
— Там кусок дерьма, обёрнутый в дорогой костюм, — жёстко перебил Громов. — Падальщик. Хрен ему, а не встреча. Все, пока закрыли тему. Диана, дождись Артема Макаровича, и расскажи ему все, что рассказала мне. Артем...
— Досье ты видел, Вадим, — Волков тут же подтянулся, собрался, враз напомнив хищника, давшего ему фамилию. — Мои ребята все еще копают. Но концы он прячет хорошо. Профессионал.
— Ну еще бы... — Громов начал растирать себе шею. — Все, Диана, свободна. Ты выкладывай говеные подробности.
Дождавшись, пока за девушкой захлопнется дверь, Артем подсел за стол и достал из портфеля пачку фотографий.
— Ну вот примерно то, что нам всем нужно знать, — он разложил их на столе.
Лию передёрнуло так резко, что она инстинктивно вцепилась пальцами в край стола, будто боялась, что пол уйдёт из-под ног. На фотографии, снятой холодным светом фотовспышки в морге, лежало то, что ещё недавно было человеком, а теперь выглядело как кошмар, вывернутый наизнанку старательной жестокостью.
Тело женщины было полностью обнажено, кожа приобрела жуткий серо-восковой оттенок мертвечины, но самым страшным было лицо: его просто не существовало. Всё, что находилось выше линии ключиц, превратилось в сплошную обугленную массу, чёрную, лоснящуюся, местами треснувшую до красного, будто кто-то долго и методично держал голову над открытым пламенем, пока кости черепа не проступили сквозь расплавленное мясо. Волосы сгорели полностью, оставив лишь мелкую угольную пыль на стальном столе.
Руки, особенно кисти и предплечья, пострадали ещё сильнее: кожа обуглилась до чёрного панциря, в некоторых местах лопнула, обнажив белесые сухожилия и обожжённые кости фаланг. Кончики пальцев были срезаны аккуратно, почти хирургически, оставляя гладкие, кроваво-красные срезы, явно для того, чтобы не осталось ни единого отпечатка.
Нижняя часть тела, напротив, выглядела почти нетронутой, если не считать глубоких багровых полос от верёвок на лодыжках и бёдрах, но именно эта контрастность делал снимок ещё более невыносимым: будто убийцы нарочно сохранили всё ниже пояса, чтобы тело можно было опознать как женское, но выше превратили в нечто, что уже никогда не назовёшь человеком.
— Воды? — хмуро спросил Вадим, бросив быстрый взгляд на побледневшую Лию.
Она отрицательно покачала головой, тяжело дыша и справляясь с накатившей тошнотой.
— Это… выглядит… как казнь…
— Ну не совсем так, — покачал головой Волков. — Справедливости ради нужно сказать, что убили ее быстро — придушили и все. Все остальное сделали, чтобы усложнить опознание, после смерти. Ну и им бы это удалось — кто бы они ни были, если б не одна деталь. У проводницы на заднице была татуировка, сделанная, как я понял, еще в ранней юности. Вот по ней ее сестра и опознала. А после, провели анализ ДНК, и подтвердили личность: Мамаева Людмила Остаповна. 26 лет. Сирота. Из родни — только младшая сестра 23 лет, с которой последние два года они почти не общались, — на стол легла фотография женщины до того, как ее убили.
Молодая, но удивительно некрасивая, с той тяжёлой, почти мужской угловатостью черт, которую не смягчить ни макияжем, ни улыбкой: широкий лоб, резкие скулы, крупный нос с горбинкой, тонкие губы, будто навсегда сжатые в вечном недоверии к миру. Кожа красноватая, воспалённая, в мелких точках старого акне, которое так и не прошло с возрастом. Глаза большие, но какие-то выцветшие, зеленовато-болотные, точно у прудовой воды, в которой давно никто не купается; в них не было ни искры, ни тепла, только усталое, почти животное терпение.
— Нда… — прокомментировал Артем, пока Вадим и Лия рассматривали фотографию, — королевой класса она вряд ли была. По данным ментов она стала жертвой нападения с целью ограбления — капитаны-очевидность, — фыркнул силовик. — Следов сексуального насилия — нет, оно и понятно… зато сумочки с ней не было, и золотой цепочки, которую она носила с детства — тоже нет. Как удобно, не находите? Что-то слишком много смертей тянется за нашей душкой-Марией.
— Кто еще? — глухо спросила Лия, отворачиваясь.
— Асия Гаджиева, — Артем поймал глаза женщины. — Знаешь такую?
Лия напрягла память и тут же машинально приложила руку к горлу.
— Да, — кивнул Артем, — она самая. Слышал у вас в камере вышло недопонимание?
Лия почувствовала, как по спине прошел озноб, в голове зашумело. Кожа на руках покрылась сетью пупырышек, а светлые волоски встали дыбом. Волков не отводил от ее лица глаз, а вот Громов вообще не смотрел. Только встал, взял пульт от кондиционера и добавил мощности — в комнату сразу пошел теплый воздух.
— Она ударилась головой, — облизала губы женщина, — но была жива, когда меня выпустили.
— Умерла. От отека мозга, — на стол легла еще одна фотография, на которой Лия узнала напавшую на нее женщину. — Так и не пришла в сознание в больнице СИЗО.
Алия встала и отошла к окну, обхватив себя за плечи. А потом резко развернулась.
— Вам обоим не кажется, что проблема не во мне, а в вас? В вашем бизнесе, в ваших делах, в ваших связях с силовиками, в тех подковёрных договорённостях, о которых вы предпочитаете молчать? Я даже не знаю, во что ещё вы успели влезть, но вы явно наступили в такое дерьмо, которое теперь разрастается, тянется за вами кровавым шлейфом и затягивает всех, кто оказывается рядом!
Она сделала шаг вперёд, уже не отступая.
— Вас заказали. Не меня. Вас. А я… — голос дрогнул, предательски, на самом краю срыва, — я оказалась втянута в это случайно. По вашей милости. И вы оба это теперь прекрасно понимаете…
Оба мужчины молчали. Волков смотрел на фотографии, Громов на свои сцепленные на столе пальцы.
— Отдай запись ментам, Громов, — потребовала Лия. — Отдай, имей хоть немного совести, если она у тебя еще не до конца атрофировалась! Или отдай мне — я сама решу этот вопрос. И оставь меня в покое. Разбирайтесь в этом дерьме сами!