Незаконченная жизнь. Сокол (СИ)

— Да, ебаный компот, — по-русски вырвалось у женщины.
Она резко развернулась и пулей вылетела из палатки, оставляя Свена одного, растерянного, злого, рычащего, как пес.
Горячий воздух пустыни обжёг её лицо, несмотря на ночь — песок ещё хранил дневной жар, ветер нёс пыль и запах керосина. Она шла быстро, босая, по утоптанному песку между палатками, сердце колотилось в висках, кулаки сжаты, надеясь, что у мужчины хватит ума не идти за ней, не преследовать, оставить все как есть.
  
Остановилась напротив сторожевой башни, откуда в ночь срывался яркий луч прожектора.
И рассмеялась.
Хрипло и зло.
Да какого лешего все так происходит?
Ведь говоришь с людьми напрямую, честно, без обязательств и лишних иллюзий. А итог всегда один. Всегда.
Она могла прожить без любви, но тело, молодое, горячее, с кровью, что кипит под кожей, хотело мужчину. Хотело ощутить жар его дыхания на шее, вес тела сверху, сильные пальцы, впивающиеся в бёдра, ритм, от которого перехватывает дыхание и темнеет в глазах. Хотело быть взятой — жёстко, глубоко, до дрожи в коленях. Она подавляла это. Давила. Учила себя обходиться без. Потому что знала: стоит поддаться — и всё повторится. 
Мужчины хотят секс без обязательств, они его жаждут, они о нем грезят.
Пока того же не начинает желать женщина. Их женщина. Или если они так думают.
Раздраженно вбежала в вагончик, где, надеялась, еще оставалась водя для быстрого душа. Включила и на несколько секунд позволила горячим струям просто бежать по все еще разгоряченному телу. Ласкающее и нежно. Без обязательств.
Быстро вытерлась жестким полотенцем, уже полностью придя в себя, оделась снова и пошла к своей палатке, стараясь не обращать внимания на патрули местных.
  
2
 
Утром её вырвал из тревожного, липкого сна нарастающий гул голосов, перемежаемый отрывистыми приказами на английском, курдском и арабском; лагерь просыпался с той же беспощадной точностью, с какой взводы YPG* поднимали флаги над колючей проволокой. Лия приподнялась на узкой походной койке, где простыня прилипла к спине, и молча кивнула трем теням в полумраке палатки: Гарри, британскому хирургу с татуировкой «NHS»** на предплечье, Жану, французскому анестезиологу, который всё ещё спал с открытым ртом, и Махмуду, переводчику, чьи пальцы нервно теребили чётки даже во сне; она сама — снабженец Красного Креста, отвечавшая за тонны риса, бинтов и антибиотиков, что лежали в контейнерах под охраной курдских «асайиш»***, — уже мысленно перебирала маршрут к Аль-Холю****. В соседней палатке, где пахло кофе из термоса и потом, жили остальные: волонтёр-учитель из Швеции, две медсестры из Канады и пожилой сирийский педиатр, чьи рассказы о детях в подвалах Алеппо заставляли всех замолкать. 
Гарри, не говоря ни слова, протянул ей пластиковую канистру с тёплой водой из цистерны; Лия плеснула в лицо, потом провела влажной ладонью по плечам и шее, смывая ночной пот и песок, что въелся в кожу, как воспоминание о вчерашнем. День обещал быть адским: термометр у входа уже показывал тридцать семь в тени, а до полудня оставалось ещё три часа. Она натянула потёртый бронежилет поверх футболки, застегнула ремень с аптечкой и радиостанцией, и вышла наружу, где под ногами хрустел гравий, смешанный с осколками снарядов, а над головой гудели дроны, выписывая круги над периметром, охраняемым пулемётными гнёздами и мешками с песком.
Командный пункт — контейнер с антеннами и флагом YPG — стоял в центре, рядом с медпунктом. Лия направилась туда, чтобы узнать, когда наконец снимут запрет на выезд и разрешат колонне с гуманитаркой двинуться к Аль-Холю, где, по последним данным, в палатках для внутренне перемещённых лиц умирали от обезвоживания по трое в сутки.
Алия матюгнулась, перепрыгивая через натянутые кабели, когда подошла к машинам и охраняемому одной из девушек-курдок грузу.
— Когда выдвигаемся? — спросила у нее черноволосая девушка, приспуская с лица платок.
Лия уже наматывала на лицо свой платок — тонкий, выцветший, с вышитой эмблемой Красного Креста, — потому что ветер поднялся внезапно, как всегда в пустыне: сначала лёгкий, потом резкий, и вот уже песок хлещет по щекам, забивается в глаза, в ноздри, в уши. Она прищурилась, глядя на горизонт, где солнце уже поднималось, превращая небо в раскалёную медь.
— Ждём ещё одну группу, — ответила она, голос приглушённый тканью. — ООН прислали своих. Двое представителей из Женевы, в белых жилетах, с планшетами. И журналисты. Три. Один — BBC, с камерой, второй — Al Jazeera, третий… какой-то фрилансер с дроном.
Алия фыркнула, сплюнула в песок. 
— Опять шоу... — пробормотала курдка.
— И почему сразу шоу? — раздался над их ухом звонкий женский голосок, а из-под синего платка, прикрывающего лицо сверкнули яркие, по-кошачьи зеленые глаза.
Лия и асайиша резко обернулись.
— Охренеть — не встать, — вырвалось у Алии, — Лея…. Ты ли это?
— Я тоже рада тебя видеть, Сокол, — рассмеялась девушка, придерживая камеру, — и вдвойне рада снова работать с тобой.
Обе женщины сами не заметили, как перешли на русский. Впрочем, курдка не возражала, только чуток отошла, не мешая разговору.
Лея пристроилась на одном из мешков.
— Какими судьбами, Лея? — не удержалась Алия.
— Я здесь с фоторепортажем для ВВС, но, — девушка хитро прищурилась, — раз уж ты наш проводник, покажешь… чуть больше?
Алия рассмеялась.
— Как в Африке?
— Как в Африке, — кивнула Лея, невинно хлопнув глазками.
— А потом мне хвост накрутят, как в Африке?
— А потом я тебе всё компенсирую, как в Африке, — Лея была непробиваема. Она откинула прядь светлых волос, выбившуюся из-под платка, и улыбнулась той самой улыбкой, от которой у командиров сводило челюсти, а у солдат — сердце.
Алия покачала головой, глядя на неё с чем-то средним между восхищением и усталостью.
— Принцесса, ты на своём как бы радио совсем как бы охренела?*****
Лея только рассмеялась — звонко, свободно, как будто не было вокруг ни войны, ни пыли, ни смерти за колючей проволокой.
— А то ты против! Лия….
— Ладно, — Алия махнула рукой — сердиться на Лею было невозможно. — Посмотрим на месте.
Раздался крик командиров, обе женщины тут же перестали смеяться.
Лия быстро обернулась, глаза её прошлись по группе — привычный рефлекс: Гарри уже в «Хамви» с аптечкой, Жан курит последнюю сигарету, Махмуд проверяет радиостанцию. Взгляд зацепился за Свена: он шёл к голове колонны в сопровождении двух курдских бойцов, бронежилет сидел на нём как влитой, волосы выбились из-под кепи. Он кивнул ей — коротко, сухо, серые глаза на долю секунды встретились с её, и тут же ушли в сторону. Занял место в первой машине, рядом с водителем-курдом. Лия одним движением оказалась на своей, садясь за руль. Лея не долго думая, прыгнула на свободное место рядом.
— Шикарный мужской экземпляр, — шепнула она подруге, рассматривая Фергюссона.
— Да уж… — пробормотала Лия. — Шикарный. Только вот опять группу менять придется.
Лея снова тихо рассмеялась, понимающе глядя на подругу.
— Никак до них дойти не может, — она потерла щеку, — что есть такие птицы, которым клетка противопоказана.
Пыль стояла столбом, забивала фильтры, скрипела на зубах. Лея, приоткрыв окно на щель, снимала на камеру: разбитые бетонные блоки, остовы сгоревших машин, вдалеке — чёрный дым над Дейр-эз-Зором.
— Сколько сейчас население лагеря? — крикнула она, перехватывая ручку и чиркая в блокноте, прижатом к колену.
— Порядка семидесяти тысяч, — отозвалась Лия, перекрикивая рёв двигателя и треск рации. — По последним данным ООН — 73 294 на конец марта. Из них почти восемьдесят процентов — женщины и дети до восемнадцати. Бои в Багузе ещё не закончились, каждый день привозят новые автобусы: жён, вдов, сирот. Плюс тех, кто сдаётся сам — с белыми флагами, с детьми на руках.
  
Лея кивнула, не отрываясь от записи.