Жизнь Анны: Рабыня (ЛП)

Он поцеловал меня. Медленно, влажно, демонстративно. Его губы говорили о владении, и я отвечала, позволяя его «любви» и «восхищению» — тем чувствам, которые он в меня вложил, — течь через меня. Я улыбнулась ему, и он выглядел удовлетворённым.
Затем он развернул меня спиной к себе, к залу. Его руки расстегнули застёжки плаща. Тяжёлая ткань соскользнула с плеч и упала к моим ногам с глухим шуршанием. Я стояла обнажённой перед сотней глаз.
  
«Она — Старшая Госпожа. И теперь я публично заявляю на неё свои права.»
Тихий, но мощный гул пробежал по рядам. Возгласы удивления, одобрения, может быть, зависти.
Его руки обвили меня сзади, ладони легли на грудь, губы приникли к шее. Он ласкал меня на глазах у всех, и мне было всё равно. Я закрыла глаза, растворяясь в его прикосновениях, в этой публичной демонстрации собственности. Я его. Только его.
«Ты готова показать моим Братьям своё повиновение?» — его шёпот обжёг ухо, а пальцы слегка дёрнули за соски.
Я кивнула, погружённая в странную, дымом подпитываемую эйфорию.
Он мягко, но неумолимо опустил меня на колени, а сам встал на колени передо мной. Я задрожала — смесь возбуждения и животного страха перед болью, которая сейчас придёт. Он погладил меня по щеке, и дрожь утихла.
«Хорошая девочка.» Его похвала была солнцем, растопившим последний лёд.
Когда человек в зелёном приблизился и протянул ему тот самый «пистолет», мой взгляд машинально скользнул за спину Девина. Туда, где сидели Вильгельм и Алекс.
Алекс прищурился, его обычно холодные черты были искажены напряжением. Вильгельм смотрел с глубокой, непроницаемой серьёзностью. И вдруг Алекс встретился со мной глазами. И в них не было ни осуждения, ни похоти. Было что-то другое. Забота. Та самая, что мерещилась мне в снах. Тревога. Почти… боль.
Связь с Девином, эта золотая нить доверия и подчинения, на миг ослабла. Сквозь дымовую завесу прорвался чистый, леденящий ужас. Я не могла отвести взгляд. Почему он так смотрит? Почему он… боится за меня?
Дыхание перехватило. Сердце заколотилось, срывая ровный, убаюкивающий ритм, который задавал Девин. Та нежность, что светилась в глазах Алекса, делала «любовь» Девина внезапно плоской, показной, сделкой.
 Нет. Этого не может быть. Девин любит. Девин защитит. Алекс — чужой. Алекс — опасность. 
Я с силой, почти физическим усилием, отвела глаза от Алекса и впилась взглядом в тёмные, бездонные зрачки Девина. Он слегка нахмурился.
«Не своди с меня глаз, Анна, — тихо, но чётко проговорил он. Губы почти не шевелились. — Я дам тебе силы пройти через это. Любой другой отнимет их. Сделает тебя уязвимой.»
Я заставила себя держать на нём взгляд, когда он приставил холодный наконечник устройства к моей правой груди, к самому соску. Ему пришлось на мгновение отвести глаза, чтобы прицелиться. Но я не отводила. Я впивалась в него, как утопающий в соломинку.
 Алекс сделает меня уязвимой. Я не хочу быть уязвимой. Никогда больше. 
Девин снова посмотрел на меня. «Отдай мне свою боль, Анна,» — прошептал он. И нажал.
Острая, жгучая вспышка пронзила грудь. Глаза наполнились слезами. Я ахнула, моргнула, но взгляд не отвела. Он наклонился, его губы прикрыли мои, и в поцелуе я почувствовала странный обмен: он будто впитывал мою агонию, трансмутируя её в своё удовольствие, а обратно отдавал тёплую, наркотическую волну облегчения. Покой вернулся.
Затем — пупок. Ещё один укол, менее шокирующий, но от этого не менее реальный. Слёзы покатились по щекам. И снова его поцелуй — пломбирующий рану.
Наконец, он оттянул левую малую половую губу. Металл коснулся самой нежной кожи. Он посмотрел мне прямо в глаза.
«Моя,» — сказал он твёрдо, без шёпота.
Я кивнула, соглашаясь со всем.
Щелчок. Боль была иной — глубокой, разрывающей, унизительной. Если бы я могла кричать, мир услышал бы вопль. Но я могла лишь беззвучно открыть рот, глотая воздух.
Тело затряслось мелкой, неконтролируемой дрожью. Он погладил меня по щеке, сметая слёзы.
«Хорошая девочка, Анна. Очень хорошая девочка.» Он поцеловал меня глубоко, долго, и в этом поцелуе я снова ощутила его удовлетворение, его гордость. «Мне нужно сделать ещё кое-что, а потом — наш особый ритуал. Хорошо?»
Он отстранился, изучая моё лицо. Я кивнула, сглотнув комок в горле, и попыталась улыбнуться — храбро, преданно. Он выглядел довольным. Я бы спросила, будет ли ритуал таким же болезненным, но не могла. Безмолвие было моей клеткой и моей защитой.
«А теперь иди, сядь между Вильгельмом и Алексом. Я заберу тебя, когда буду готов.»
Я уставилась на него, не веря. Иди к нему? К тому, кто разрушает эту связь? Я хотела остаться здесь, у его ног, в единственном безопасном месте.
Я не двинулась с места. Девин нахмурился — лёгкая, но грозная тень. Я быстро, испуганно кивнула и поднялась на дрожащих ногах. Новые кольца отдавались ноющей, пульсирующей болью с каждым движением. Когда я дошла до края платформы и стала спускаться по ступеням, кольцо между ног зашевелилось, задевая воспалённую кожу. Я сдержала стон.
Я опустилась на колени и поклонилась сначала Вильгельму.
Его пальцы коснулись моей головы — прикосновение было неожиданно нежным. Я подняла глаза. В его взгляде не было одобрения церемонии. Была глубокая, сложная озабоченность. Он слабо улыбнулся, и я снова опустила взгляд.
Он жестом указал на узкое пространство на скамье между ним и Алексом.
«Девин велел тебе сесть здесь?» — тихо, почти беззвучно спросил Вильгельм, приподняв бровь.
Я кивнула.
«Тогда садись. Для меня будет честью, если ты будешь рядом, Анна.»
Я попыталась улыбнуться ему в ответ, благодарная за эту кроху формальной вежливости в безумии происходящего, и опустилась на корточки в указанное место. Плечи мои почти касались их бёдер.
Вильгельм на мгновение снова коснулся моих волос, затем убрал руку, приняв бесстрастную позу.
Я украдкой взглянула на платформу. Там стояли двое обнажённых молодых мужчин. У их ног сидели женщины. Девин что-то говорил о «новых братьях», его голос снова обрёл публичную, ритуальную интонацию.
И тут на мою голову легла другая рука. Большая, тёплая, тяжёлая. Не Вильгельма. Я замерла. Алекс?
Сначала я подумала, что это очередное нарушение, вторжение. Но затем… произошло нечто. От точки соприкосновения по всему телу разлилось не тепло, а скорее ясность. Острый, прочищающий поток, который не стирал боль от пирсинга, но как бы отделял её от меня, делая наблюдаемой, а не всепоглощающей. Мысли, затуманенные дымом и внушением Девина, на мгновение прояснились.
 Что он делает? Что происходит? 
Прикосновение Алекса вырвало меня из-под гипноза ритуала. Голос Девина, его слова о посвящении, о братстве — всё это отодвинулось на второй план, стало далёким гулом. Существовали только эта рука на голове и подавляющее, тревожное чувство присутствия рядом. Это было облегчение — но не то сладкое, покорное облегчение, что дарил Девин. Это было облегчение от пробуждения, и оттого оно было страшным.
 Нет! Алекс причинит боль. Алекс разлучит меня с Девином. 
Я знала, что должна держаться за связь с Девином. Я хотела отодвинуться, вырваться из-под этой разоблачающей ладони, но боялась пошевелиться. Боялась ослушаться приказа Девина, который велел здесь сидеть. Боялась привлечь внимание. Я впилась ногтями в ладони до боли, пытаясь через физическое страдание вернуться к знакомому ядру своей реальности — к боли как к служению. Но с каждой секундой, проведённой в ауре Алекса, это становилось труднее. Его молчаливое присутствие было разрывом шаблона, сбой в программе.
  
Внезапно, без предупреждения, он убрал руку.
Как будто выключили источник света. Голос Девина снова обрушился на меня, ясный и властный. Я моргнула, дезориентированная, пытаясь собрать рассыпавшиеся осколки восприятия.
Девин стоял перед одним из молодых людей, держа в руке тот же пистолет. Член мужчины был возбуждён. Девин взял его в руку, приставил наконечник устройства к самой головке. Раздался тот же безжалостный щелчок. Молодой человек зашипел, сжавшись. Когда пистолет убрали, на месте прокола виднелось серебряное кольцо — двойное, символ Братства.