Тайновидец. Том 10: Беглец (СИ)

— Не верю! — кричал он, подпрыгивая в режиссерском кресле. — Не верю! Донна ступида, все сначала!
Сцены из пьесы преследовали нас даже в ночных кошмарах. А режиссер все был недоволен.
Стоя за кулисой, я слышал, как хлопают сиденья кресел в зрительном зале. Я не смог удержаться, потянул на себя краешек тяжелого полотна и осторожно выглянул.
Зрительный зал старого театра был полон. Даже в проходах стояли люди.
  
Мне показалось, что все они смотрят на сцену.
У меня загружилась голова, а к горлу подкатил жесткий комок. Швейцар схватил меня за рукав и потянул назад.
— Лучше не смотрите в зал, ваше сиятельство, — посоветовал он. — Только волноваться будете. Может, все-таки хлебнете?
Он снова протянул мне фляжку.
Но я отрицательно покачал головой.
— Где, чертова луна? — раздался позади нас перепуганный вопль режиссера. — Она уже должна висеть над сценой. Болваны, немедленно опускайте луну!
Я вздрогнул от неожиданности.
Мимо нас, громко топая сапогами, пробежал рабочий сцены. Глаза его были вытаращены, на лбу блестели капли пота.
— Луну заело, — на бегу сообщил он нам, и скрылся в лабиринте закулисья.
К нам подошли Екатерина Муромцева и Лиза. Они гримировались вместе. Лиза была бледной от волнения, а Муромцева держала ее за руку.
Глядя на свою девушку, я подумал, что ей сейчас сложнее, чем мне. Ведь это она сочинила пьесу. Она придумала каждую сцену и написала каждое слово диалога.
А что, если пьеса не понравится зрителям?
Я обнял Лизу за плечи, и она встревоженно посмотрела на меня.
— Я волнуюсь, Саша.
— Это к лучшему, — успокоил наш швейцар. — Перед премьерой и нужно волноваться. Тогда все пройдет как надо.
— Все будет хорошо, — улыбнулась Муромцева.
Но глаза ее оставались серьезными.
А публика в зале рокотала, как грозное предштормовое море. Мне показалось, что даже люстры качаются от этого рокота, и по складкам кулис прыгают пятна света и тени.
А затем раздался хриплый тревожный звон.
— Второй звонок, — многозначительно сказал швейцар. — Через пять минут начнём.
— Вы хотите свести меня в могилу? — снова долетел до нас крик Кастеллано. — Если через минуту проклятая луна не будет на месте, клянусь всеми святыми, я возьму шпагу и нарублю из вас фарш для болонских колбасок. Смажьте тросы и тяните сильнее, олухи!
— Хорошая примета, — весело рассмеялся Спиридон Ковшин, подходя к нам. — Если за пять минут до спектакля что-то идет не так, значит, сам спектакль пройдет гладко. Волнуетесь, Александр Васильевич?
— Немного, — признал я.
— Это хорошо, — кивком подтвердил Ковшин слова швейцара. — Только не вздумайте никому желать удачной премьеры. Хуже ничего не придумаешь. У нас говорят «ни пуха, ни пера». А отвечать нужно: — К черту!
— А кто такой черт? — заинтересовался я.
— Не знаю, — пожал плечами Ковшин. — Какое-то древнее существо. Дайте руку, Александр Васильевич.
Я с удивлением протянул ему ладонь и почувствовал укол.
— Что вы делаете? — спросил я, отдергивая руку.
Ковшин с улыбкой показал мне спрятанную в его кулаке канцелярскую кнопку.
— Уколол вас. Это поможет вам не волноваться.
— Тоже примета? — с сомнением спросил я.
Но Спиридон уверенно кивнул.
— Примета, и очень важная.
— А можно и меня уколоть? — попросила Лиза.
Ее голос жалобно дрогнул.
— Конечно, — успокоила ее Муромцева и достала из воротника своего платья булавку.
— Ай! — вскрикнула Лиза, и на ее указательном пальце выступила капелька крови.
Тут над сценой что-то тяжело заскрипело. На головы нам посыпалась известковая пыль.
Я поднял взгляд, и увидел, что непокорная луна наконец-то повисла на своем месте.
Она тихонько покачивалась.
Раздался третий звонок. Грозным хриплым звоном он сообщил нам о том, что спектакль начинается.
— Ни пуха, ни пера, Александр Васильевич, — сказал мне Ковшин.
— К черту! — машинально ответил я.
* * *
А затем началось действие.
От волнения у меня звенело в ушах, а перед глазами клубился цветной туман. Он был очень похож на туман, который заполняет пространство между магическими мирами.
Эта мысль молнией промелькнула у меня в голове и принесла минутное облегчение.
Я решил, что магия сама с любопытством наблюдает за нашей пьесой.
А значит, все будет хорошо.
Только теперь я понял, почему Марио Кастеллано так упорно заставлял нас репетировать снова и снова.
Теперь я радовался его настойчивости. Если бы не она, я точно забыл бы, что мне нужно делать и говорить.
Конечно, в театре полагался суфлёр. Он сидел на своём месте, под полукруглым колпаком, незаметным из зрительного зала, и свистящим шёпотом подсказывал слова.
Но, честно говоря, я его почти не слышал.
Только лёгкая боль в уколотой ладони помогала мне сосредоточиться.
Я помню, как блестели от волнения глаза Лизы, а я взглядом пытался ее подбодрить. При этом я отчаянно старался не глядеть в зрительный зал. Мне казалось, что все заученные слова и движения вылетят у меня из головы, если я увижу зрителей.
А пьеса стремительно летела к финалу.
Во время нашего диалога с графом Мясоедовым в гостиной его особняка я вдруг обнаружил, что начинаю верить в происходящее.
Я забыл о том, что играю в пьесе. Забыл о том, что вокруг меня декорации, и за мной наблюдают зрители.
Я почувствовал, что по-настоящему ненавижу этого самодовольного аристократа, который отнимал жизни у других людей, чтобы купить себе бессмертие. Мои кулаки сами собой сжались.
Артист, изображавший Мясоедова, невольно шагнул назад и едва заметно кивнул мне с одобрением.
Сразу после этой сцены в спектакле был антракт — он пролетел мгновенно. Я только успел сделать несколько глотков холодной воды и немного прийти в себя.
А затем театральный звонок снова позвал нас на сцену.
И вот начался финал.
Люстры в зрительном зале погасли, и он утонул в темноте. На фоне угольно-черного задника бледным призрачным светом, горела луна.
Мы с графом Мясоедовым в последний раз встретились на Шепчущем мосту.
Мы стояли с ним лицом к лицу, и я кожей чувствовал на себе взгляды зрителей. Но сейчас они не тревожили меня, а помогали, успокаивали.
Я чувствовал, что мы с ними заодно. Понимал, что эти люди — мои союзники.
И когда граф Мясоедов рассыпался серебристым пеплом, зал выдохнул вместе со мной, радостно и удивлённо, как один человек.
Опустился занавес, и в зале вспыхнул яркий свет.
Ещё не придя в себя после спектакля, мы нервно переглядывались.
За толстым полотном занавеса стояла оглушительная тишина.
Она тянулась бесконечно.
Господин Марио Кастеллано побледнел в предчувствии провала.
Спиридон Ковшин успокаивающе кивнул мне, но я видел, что он сам изрядно нервничает.
И вдруг зрительный зал взорвался аплодисментами и оглушительными криками.
— Браво! — кричали зрители.
— Брависсимо!
— Бис!
— Бис!
Они неистово хлопали в ладоши, и мне снова почудилось, что в двух шагах от меня бушует грозное море.
Занавес снова раздвинулся. Яркий свет театральных софитов ударил мне в глаза, и я привычно прищурился.
Какая-то девушка выбежала на сцену и протянула мне букет. Я неловко поцеловал ее в щеку.
А зал все бушевал и бушевал.
Под этот рев швейцар снова пробрался ко мне.
— С премьерой вас, ваше сиятельство! — крикнул он. — Ну, теперь-то глотните, теперь уж можно.
— Потом, потом! — отогнал его Кастеллано.
Курчавые волосы режиссера окончательно растрепались, а на лице горел счастливый румянец.
  
— Это успех, Александр Васильевич, настоящий успех! Сразу после премьеры будет банкет, я вас приглашаю. Все оплачивает театр. Нет, к черту театр, я сам все оплачу. Мадонна миа, как я счастлив! Но пообещайте, что следующую пьесу вы отдадите только в наш театр и никому больше.