Усни со мной (СИ)

Ещё какое-то время Воланд продолжает говорить. Перечисляет фамилии, суммы, объекты. Упоминает поставки оружия, золота, каких-то полупроводников.
В перерывах между фразами он дышит глубоко, равно как будто все эти миллионы, политики, зачистки и контроль — обыденность.
Потом замолкает.
Я с облегчением выдыхаю. Вижу, что на лбу у него выступила испарина — в темноте мелкие бисеринки влаги блестят на коже. Укладываюсь рядом, утыкаюсь в мускулистое плечо. Сердце стучит так, что уснуть я сейчас точно не смогу.
  
И вдруг он несколько раз тянет слово, которое я не сразу могу различить. Прислушиваюсь, и меня как будто кипятком обжигает. Я откатываюсь на другую часть кровати, со всех сторон закрываюсь одеялом. «Какая же я наивная», — на глазах выступают слезы.
Это было женское имя: Лина.
  
Глава 19
 
Ева
Я просыпаюсь от холода — одеяло во сне сползло. С закрытыми глазами натягиваю его обратно, но теплее не становится — тело бьёт мелкой дрожью. Я инстинктивно двигаюсь к горячей спине рядом, прижимаюсь, обвиваю его руками, чтобы быстрее согреться. Тепло от Воланда перетекает в меня, расплавляет лёд внутри.
Сознание начинает проясняться. Я приоткрываю глаза, просыпаюсь окончательно, и... вспоминаю всё, что было ночью.
Его разговоры — пугающие свидетельства того, в какой жуткой среде он существует. Детали, которые хотелось бы стереть из памяти, но их как будто выжгло на подкорке. И ещё — то, от чего горло сковывает колючим обручем.
Женское имя.
Я сглатываю. Дышу, но ледяное ядовитое облако снова заполняет лёгкие.
С внезапной чёткостью осознаю, во что ввязалась. Я сейчас — в постели криминального босса, обнимаю его татуированную спину. И умираю от ревности, такой сильной, что дышать — невыносимо.
Всё, что происходит со мной рядом с ним — постоянно на грани. Градусы чувств зашкаливают так, что кажется, нервная система просто перегорит, а сердце разорвётся. Сначала тяга, которая затмевала разум, а теперь — ревность, которая сжирает меня изнутри, хотя я не знаю об этой Лине ничего.
Это всё совсем не похоже на меня. Мои прошлые отношения были другими — тише, спокойнее. Первые — ещё школьная симпатия, сдержанная, почти платоническая. Вторые — уже после переезда, когда я работала медсестрой, уважительные, ровные, без бурь. Всё затихло само собой, когда я поменяла работу — никто никого не рвал, не держал.
А теперь — как будто сорвало тормоза. С Воландом всё иначе: вспышки, жара под кожей, боль от одного упоминания другой женщины.
Я не привыкла к таким чувствам. И если честно — я их боюсь. Не градуса, не страсти — боюсь потерять в этом всем себя.
На моём счету уже лежит огромная сумма — больше, чем я могу заработать за несколько лет. Это — не просто безликие цифры. В них есть тяжесть, темнота, и истории — нарушений закона, чьей-то боли, чьей-то смерти. Я вспоминаю, как Воланд вскользь говорил о «зачистках ночью» — и от этой фразы до сих пор стынет кровь. И если я с ним — что это будет значить? Что я теперь часть этого мира?
Я боюсь. Боюсь, что, шагнув глубже, я уже не смогу вернуться обратно.
Я убираю руку с массивной спины, чуть отодвигаюсь в сторону — я ещё не согрелась, но обнимать его теперь не хочется.
Тяжёлая рука перехватывает меня за запястье и возвращает обратно.
— Так было лучше, — ворчит Воланд с закрытыми глазами. Поворачивается и сгребает меня в охапку.
Я упираюсь в твёрдую грудь, но, кажется, мои усилия остаются незамеченными.
Воланд прищуривает глаза, оценивающе смотрит — снова как рентгеном. Вздыхает и проводит руками по лицу.
— У ночного сна есть свои минусы.
— Какие? — я хмурюсь, обнимаю себя руками. Отгораживаюсь.
— Пропускаешь всё самое важное.
— Например? — я начинаю смутно понимать, куда он клонит.
— Не знаю. Я же всё пропустил, — он снова закрывает глаза.
— Какая удивительная проницательность, — язвительно отзываюсь.
Перекатываюсь ближе к краю, где-то внутри, малодушно надеясь, что он меня остановит. Но Воланд даже не пытается. Я встаю с кровати, ёжась от холода.
— Ева, если у тебя есть вопросы — их нужно задать.
Меня охватывает злость. Что я могу у него спросить? Сколько они платят за то, чтобы нарушать закон безнаказанно? Как много людей они убили и обманули, зарабатывая свои миллионы? Как много ещё убьют? «Или кто такая Лина!», — красными буквами всплывает в мозгу.
— В правилах, которые мне дали, было запрещено задавать вопросы.
— Они поменялись. Здесь я устанавливаю правила.
— В этом и проблема, — тихо бормочу, хватая полотенце.
Это он втянул меня во всё это. Из-за него моя жизнь перевернулась с ног на голову. Я здесь — пленница, пусть и без наручников. Но раньше у меня оставались хоть дух и воля. А теперь я вся расплавлена изнутри, настолько, что забыла для чего я здесь. Спрячусь хотя бы в душе — подальше от него. Но уже в дверях оборачиваюсь:
— Хорошо, мой вопрос — когда ты меня отпустишь?
Воланд уже сидит на краю кровати, в одних чёрных боксёрах, вытянув мускулистые длинные ноги перед собой. Его лицо становится непроницаемым, как в самые первые дни, когда он слышит мой вопрос. Ответ звучит почти сразу:
— Когда результат будет достигнут. Как и договаривались.
Я накидываю полотенце на плечи — нос и руки уже заледенели.
— Сколько ты спал сегодня ночью?
Воланд быстро проверяет трекер — но я и без этого знаю, что он спал всю ночь.
— Восемь часов. Но мы не знаем, отчего зависит результат.
— Когда мы выясним это, я смогу вернуться домой?
В груди тянет, как будто струны, которые цепляются за сердце, наматывают на катушку.
Чёрные глаза прошивают меня, и я пытаюсь прочитать, что в этом взгляде — сожаление? Разочарование? Холод? Но, как ни силюсь, не вижу — на его лице ни одной эмоции.
— Да.
Это весомое, тяжёлое «да» повисает в воздухе, как шаровая молния.
Несмотря на то что я стою в душе под горячими струями, согреться не удаётся — как будто внутри застыли осколки льда. Делаю воду ещё горячее — и слышу, как хлопает входная дверь.
Следующую неделю я вся на нервах. Каждый день мы пробуем что-то отдельное и замеряем результат.
Акупунктура, травы, телесная терапия — всё даёт эффект. Воланд спит каждую ночь от шести до восьми часов.
Я больше ни разу не видела его улыбающимся, но с каждым днём он выглядит всё лучше: сильнее, быстрее. Пышет энергией. Чего не скажешь обо мне — я истощена этим напряжением так, что с трудом узнаю себя в зеркале. Телесная терапия даётся мне тяжелее всего, хотя я сократила сессии всего до получаса — больше я просто не могу выдержать. Каждое прикосновение заставляет меня сомневаться во всём том, во что я верю. Я выхожу после сессий взмокшая, с трясущимися руками и искусанными в кровь губами.
Все эти дни я жила в его комнате: Воланд настоял, что мы начинаем проверки с тех условий, в которых он первый раз проспал всю ночь. Но наши ночи, конечно, совсем не похожи на те две, первые. Я сплю на отдельной кровати, которую поставили у стены по моей просьбе. Воланд пропадает в делах целыми днями, и я вижу его только на терапии и ночью. Мы совсем не общаемся, если не считать общением то, что иногда я слышу его разговоры во сне.
И ни разу Воланд не попытался даже дотронуться до меня.
А во внешнем мире тем временем жизнь продолжается — мама полностью выздоровела, занимается заготовками на зиму. Света вернулась из отпуска и сразу поняла, с чем связана моя «дополнительная» работа, из-за которой пришлось временно закрыть кабинет. Мы договорились, что я продолжу платить ей зарплату, пока не вернусь.
  
Надеюсь, что это произойдёт уже очень скоро — хотя и непонятно, что именно работает, сон у Воланда стабильно хороший. Последний фактор, который мы не проверили — это моё присутствие в его комнате ночью.
Поэтому я сегодня ночую у себя в комнате, чтобы проверить, сохраняется ли сон, когда Воланд спит один. Он уже получил свои тридцать минут терапии и выпил отвар. Предчувствие говорит о том, что его сон должен быть таким же, как в последние дни — шесть или восемь часов. Если так и будет, то я считаю свои обязательства выполненными и завтра же уеду.