Круг Дней (ЛП)

Гром тоже была скотоводом. Когда Хан перегонял стадо или пытался не пустить его туда, куда не следует, Гром угадывал его намерения по движениям и бежал впереди, направляя скот так, как хотел Хан. В этом не было ничего необычного. Собаки, казалось, рождались с каким-то инстинктивным пониманием пастушьего дела.
— А как идут дела у жриц? — спросил Хан.
Джойа помедлила.
— Ну, нам хватает еды, но в этом-то, в некотором смысле, и проблема. Люди начали на нас злиться. Они спрашивают, зачем им нужны жрицы. Дух покинул Монумент, говорят они, и жрицы не могут его вернуть. Они говорят так, будто засуха пришла по нашей вине.
  
Хан презрительно фыркнул.
— Чего они от вас хотят? Чтобы вы попрыгали в реку и утопились, лишь бы сэкономить несколько мисок говядины в день?
Джойа пожала плечами.
— Возможно. Люди в отчаянии.
— Элло не любят, ты же знаешь, — нерешительно сказал Хан.
Это не было для Джойи новостью. Вторую Верховную Жрицу трудно было полюбить.
— У неё злой язык. Она наживает себе врагов без всякой на то надобности.
— Сейчас не лучшее время наживать врагов.
Он был прав, но Элло никогда не изменится.
— Засуха рано или поздно закончится, — сказала Джойа. — Мы просто не знаем, когда.
— Лучше бы это произошло поскорее.
Хан был прав. Джойа уже видела, что старики умирают. Не то чтобы от голода, но от болезней, которые всегда приходят с плохим и скудным питанием. И всё больше младенцев умирало, не дожив до второго лета. Они страдали от обычных детских болезней, которые большинство обычно переживало. Скоро придёт черёд людей среднего возраста и детей, а в конце концов — и всех остальных.
— Земледельцам еще хуже, — сказал Хан. — У них будет второй год подряд плохой урожай. И их женщины почти перестали зачинать.
— И у лесовиков тоже беда, — сказала Джойа. — Молодые кусты орешника все погибли. Выживают только старые, давно укоренившиеся растения, и те дают меньше плодов.
Наступило молчание, затем Хан сказал:
— Возможно ли, что вся община равнины исчезнет?
— Да, — сказала Джойа. — Я бы никому другому этого не сказала, потому что не хочу сеять панику, но правда в том, что если наш скот погибнет, умрём и мы.
— И тогда Великая Равнина останется лишь птицам.
Джойа обдумала их разговор, затем сказала:
— Ты много знаешь о земледельцах.
— Разве? — Он не стал ничего объяснять.
— На Обряде Середины Зимы я видела, как ты разговаривал с девушкой из общины земледельцев.
— С Пией. Она моя старая подруга. Мы играли вместе ещё когда были детьми.
Джойа вспомнила самоуверенную маленькую девочку. На Обряде Середины Зимы она увидела молодую женщину, статную и грациозную, с властным взглядом, удивительным для ровесницы Хана.
— Я ее помню, — сказала она. — У неё ещё был ужасный маленький двоюродный брат.
— Стам, да.
— Так вот откуда ты всё знаешь о земледельцах.
— Полагаю, да.
Джойа представила Хана и Пию, какими видела их на Обряде. Он дружелюбно болтал, а девушка смотрела на него снизу вверх с выражением глубокого интереса.
— Ты увидишь её завтра? — спросила Джойа. Завтра должен был состояться Весенний Обряд.
— Надеюсь.
Это было похоже на романтический интерес, что было плохо.
— Не влюбляйся в неё, — сказала Джойа.
И тут же пожалела, что выпалила это. Почему она не могла донести эту мысль тактичнее? Теперь уже было поздно.
Хан обиделся.
— А почему бы и нет? Я не понимаю, почему ты считаешь, что имеешь право давать подобные указания.
Его ответ дал понять ей, что её совет серьёзно опоздал. Если бы Хан не был влюблён в Пию, он бы рассмеялся и отмахнулся от слов Джойи, отшутившись, что ей не о чем беспокоиться. Возмущенное «а почему бы и нет» означало, что он уже влюбился.
Но раз уж она начала этот разговор, нужно было его правильно закончить.
— Земледельцы не такие, как мы, — сказала она. — У них каждая женщина рассматривается как собственность мужчины. Сначала её отца, потом отца её детей. Ты никогда не будешь чувствовать себя своим в их обществе.
— Пиа могла бы присоединиться к общине скотоводов.
— Земледельцы ненавидят, когда такое происходит. Они воспринимают это так, словно у них что-то крадут. Они устраивают неприятности, пытаясь заставить женщину вернуться.
— И всё же такое порой случается.
Джойа пожала плечами. Он был бесстрашен до безрассудства, как и его отец.
— Я просто предупреждаю тебя. Эти отношения могут закончиться бедой.
— Спасибо, — неожиданно сказал Хан. — Ты груба, но я понимаю, что ты говоришь исходя из любви.
Она обняла его за талию и коротко прижала к себе.
Мгновение спустя она услышала мычание коровы, попавшей в беду. Они родились скотоводами и инстинктивно пошли на звук. Они наткнулись на двух человек, споривших из-за коровы.
Двое стояли у высокого дерева. С толстой ветки вниз головой висела молодая корова, её задние ноги были привязаны к ветке верёвкой из стеблей жимолости. По маленькому вымени Джойа поняла, что это тёлка, ещё не телившаяся корова.
Прямо под её головой стоял большой глиняный горшок с широким горлом. Рядом с ним стоял высокий мужчина, держа в руке большой кремневый нож. Картина была довольно обыденной. Он собирался зарезать корову, собрав при этом питательную кровь в горшок.
Мужчина показался ей знакомым, и через мгновение Джойа его узнала. Это был красивый Роббо, который входил в её подростковый круг общения и теперь был спутником красавицы Рони. Он выглядел сердитым.
Вторым спорившим человеком была жрица, Инка, некогда учительница Джойи, женщина средних лет с добрым сердцем. Она стояла, широко расставив длинные ноги и уперев одну руку в бок, вид у неё был воинственный. В другой руке она держала тяжёлую палку и, казалось, была готова ударить ею Роббо.
— Что здесь происходит? — спросила Джойа. Ей пришлось повысить голос, чтобы перекричать мычание коровы.
— Не твоё дело, так что проваливай, — сказал Роббо.
— Говори с моей сестрой с уважением, Роббо, — сказал Хан.
— Только не нужно драться, — сказала Джойа.
— Я не хочу драться, — сказал Роббо. Он указал на Инку. — Это она с оружием.
— А ты держишь нож, — сказала Инка.
— Чтобы перерезать корове горло, очевидно.
— В этом-то и проблема. — Инка повернулась к Джойе. — Этот молодой дурак хочет зарезать тёлку, молодую и здоровую, способную отелиться. Это ужасное расточительство, когда равнина усеяна тушами павших от жажды животных. Я не позволю ему этого сделать.
— Она не имеет права меня останавливать, — сказал Роббо.
К сожалению, он был прав. Не было правила о том, кто и когда может резать скот. Люди убивали животное, когда им нужно было есть. Во времена изобилия это работало хорошо. За всё детство Джойи никогда не было споров из-за мяса. Но добрые времена прошли, и Джойа видела всё больше и больше ссор.
Роббо не унимался.
— К тому же она жрица, — сказал он. — Сама не работает, а ждёт, что мы её будем кормить. Боги не дали нам дождя, и кто в этом виноват, как не жрицы?
Джойа спросила себя, что бы на её месте сделала мать. Ани, наверное, мягко бы его уговорила. Поэтому Джойа сказала:
— Роббо, будь благоразумен.
— У меня дома двое детей и беременная жена, им нужно мясо, — сердито ответил Роббо. — Не тебе учить меня благоразумию.
Джойа сказала:
— Тебе следовало бы разделать любую из туш, что в большом количестве лежат на равнине.
— Детям нужно хорошее мясо.
— Но что они будут есть, когда весь скот кончится?
— Это в руках богов.
— Если хочешь, я его уложу, — тихо сказал Хан Джойе. — Только дай знак.
— У него нож.
  
— Я с ним справлюсь.
Джойа не была уверена, кто с кем справится. Хан считал себя непобедимым, но Роббо был почти таким же крупным. В любом случае, она унаследовала от матери отвращение к насилию как к способу решения проблем.
— Мы решим этот вопрос мирно, — сказала она, слыша в собственном голосе отчаяние.