Заморыш (СИ)

— Пошли. Бегом, но тихо.
Тенями мы метнулись через двор-колодец к обшарпанной, заплеванной двери с латунной табличкой «Для прислуги». Петли, смазанные вековой грязью, промолчали. Повезло.
Нас догнал Штырь, сияя улыбкой.
Началось восхождение. Лестница, узкая и крутая, пахла всем меню пролетарского Петербурга: пережаренным луком, кошачьей мочой, прокисшими щами и застарелым потом прачек. Под ногами скрипел песок. Пятый этаж. Ноги гудели, Сивый сопел, как порванные кузнечные меха, но пер мешки с упрямством осла.
  
Тупик. Дверь на чердак.
Массивная, обитая кровельным железом, перехваченная стальным пробоем. На пробое — висячий замок. Очередной привет от кустарной промышленности Глухова.
Кремень навалился плечом на косяк, сдирая известку.
— Заперто. Ломать будем? Грохоту наделаем — всех разбудим…
Я начал осматривать замок, обнаружив милую сердцу букву «Г».
— Зачем ломать? — Рука привычно нырнула в карман, и связка ключей отозвалась мелодичным звоном. — Мы не варвары. Мы — новые жильцы.
Шуршание — щелчок.
Дверь распахнулась.
Чердак был огромен. Целый мир под скатной крышей. Сквозь пыльные слуховые окна падали косые столбы света, в которых вальсировали мириады пылинок. Но главное — здесь жили трубы.
Толстые, кирпичные дымоходы, пронзающие пространство, как колонны языческого храма, были горячими. Жильцы внизу растапливали плиты, варя кофе и кашу, и это дармовое тепло поднималось сюда, скапливаясь под железом кровли.
Сивый, сбросив ношу, привалился спиной к теплой кладке. По его широкой, грязной морде расплылась улыбка абсолютного, наркотического блаженства.
— Теплынь… — прохрипел он, закрывая глаза. — Как на печи у бабки… Рай, братцы.
— Агась! — кивнул я, самому хотелось сползти по стенке. — Кремень, проверь окна. Штырь — тот край. Ищи выходы на крышу. Отсюда можно будет уйти верхом на три соседние улицы.
Пару минут мы осматривали окна, которые вполне открывались.
— Падаем, — разрешил я наконец, чувствуя, как ноги наливаются свинцом. — Отоспимся. А завтра притараним свое добро.
— Мы эти мешки по городу таскать замучаемся. Тут тебе не каторжный этап — верстовые столбы считать. Нарвемся на патруль с тюками — пиши пропало.
Он смачно сплюнул в пыль, целясь в невидимого врага.
— Слышь, Пришлый… Может, скинем все гамбазом? Ну, сразу. На кой ляд нам эти запасы? Мы ж не лавочники, чтоб за прилавком гнить. Сдали, куш получили — и гуляй!
Идея была здравой, хотя и отдавала трусостью. Вот только опт — это всегда потеря в деньгах, но выигрыш в скорости. А скорость сейчас была вопросом не заработка, а выживания.
— Есть тут один жук… — подал голос Штырь, заглядывая в рот вожаку с преданностью дворняги. — На Ямском торге сидит. Сидор Дормидонтыч. Старый пройдоха, клейма ставить негде, но берет все: от овса до краденых подков. Его там каждая собака в морду знает.
— Раз знает каждая собака, — резонно заметил я, — значит, знает и полиция. И прикормлен он наверняка с обеих рук.
— Так он с легавыми вась-вась, — махнул рукой Штырь, словно речь шла о родне. — Платит исправно, потому и сидит.
В голове щелкнули счеты. Три пуда чая в розницу мы будем продавать до второго пришествия. Или пока нас за руку не поймают.
— Добро. Сходим пощупаем его. Как раз есть чего показать.
Немного еще посудачив, мы завалились спать. Все-таки бессонная ночь давала о себе знать.
Продрыхнув до обеда, начали с главного. Отобрали лучшее: плитку черного «кирпичного», звенящую, как камень, одну нарядную пачку «Царского букета» и банку «Ландрина». Завернули в грязную тряпицу, чтобы не светить. Сивого оставили вместе с мелкими.
Вышли аккуратно, так, что нас никто и не приметил.
Ямской рынок встретил густым, сшибающим с ног амбре. Пахло так, словно здесь одновременно скончались табун лошадей и табачная фабрика: навоз, деготь, прелое сено и дешевая махорка. Царство извозчиков. «Ваньки» и ломовые, степенные и рваные торговались за овес, мяли хомуты и ругались так витиевато, что уши сворачивались в трубочку даже у бывалых.
Штырь уверенно лавировал между телегами и горами сена, выводя нас к задворкам, где торговали табаком и всякой мелочевкой.
— Вон он, — кивнул мелкий.
В глубине покосившегося навеса среди тюков с самосадом восседал сухой, как жердь, старик — седой, с жидкой козлиной бороденкой и цепким взглядом водянистых глаз, в которых плескалась вековая хитрость. Вокруг него стояло облако ядовитой пыли: Сидор фасовал нюхательный табак и чихал при этом, как простуженный паровоз.
— Апчхи! — грохнул старик в огромный клетчатый платок, вытер слезящиеся глаза и уставился на нас. — Чего надо, босота? Милостыню у церкви просят,0 а тут коммерция!
— Здрав будь, Сидор Дормидонтыч. — Штырь изогнулся в поклоне с ужимками цирковой обезьянки. — Мы не за подаянием. Мы по делу. Товар есть. Деликатный.
Барыга высморкался с трубным звуком, спрятал платок в рукав и перегнулся через прилавок, хищно поводя носом.
— Показывай. Только быстро, не свети. И чтоб без глупостей — у меня свисток под рукой и городовой на прикорме.
Я развернул тряпицу. На прилавок легли наши трофеи: черный брикет, золоченая пачка и звонкая жестянка.
Сидор взял «кирпич». Понюхал. Поскреб ногтем, грязным и желтым от табака, словно коготь стервятника.
— Солдатский… — прошамкал он пренебрежительно. — Грубый лист, солома прессованная. Дрянь. Таким только сапоги красить да тараканов травить.
Рука скелета потянулась к «Царскому». Помял пачку, взвесил на ладони.
— Может, и чай, — скривился он, будто хлебнул уксуса. — А может, опилки в красивой бумажке. Вскрывать надо, пробовать. Кота в мешке не беру, я не барышня кисейная.
Жестянку с монпансье он даже в руки брать не стал, просто брезгливо щелкнул по ней костлявым пальцем.
— Баловство. Кому оно нужно? Разве что детям на потеху.
— Сколько? — хрипло спросил Кремень. Глаза его горели жадностью, в зрачках уже крутились рубли и штофы.
— А много у вас этого… добра? — Сидор прищурился, снова готовясь выдать залп.
— Два пуда кирпича! — выпалил пахан, забыв о торговой тайне. — Фунтов двадцать господского, разных сортов! И леденцов банок тридцать!
Старик снова чихнул — так, что подпрыгнула редкая бородка.
— Апчхи! Ну… Товар горячий, с душком. Риск, сами понимаете. Хранить надо, сбывать по мелочи… Возьму все. Гамбазом.
Он выдержал паузу, наслаждаясь моментом, как актер на сцене.
— За пять рублей.
Челюсть Кремня отвисла. Да и по лицу видно было, что он очень даже не против такой цены.
— Сколько⁈ — переспросил я тихо, но так, что Штырь попятился. — Я не ослышался, отец? Тут товару на полсотни, если не больше! Один «Царский» в лавке по два рубля за фунт идет! А «кирпич» — это ж валюта, он вечный!
— Так то в лавке! — Сидор злобно захихикал, и смех его перешел в лающий кашель. — В лавке, милый человек, документы есть, гильдия и печать. А вы мне краденое суете, еще теплое. Да скажите спасибо, что я городового не кликнул! Пять рублей — красная цена за ваш мусор. Не нравится — идите на Невский, в «Гостиный двор» сдавайте, там вас жандармы с оркестром встретят.
Грабеж средь бела дня. Один к десяти. Даже для барыги это был беспредел. Он видел перед собой малолеток и был уверен, что прижал нас к ногтю.
Кремень замялся. Взгляд его метался с меня на старика. Пять рублей жгли его воображение, как угли.
— Может… отдадим, Пришлый? — шепнул он, и в голосе звучала мольба. — Тяжело ведь таскать… А тут живая монета. Прямо щас, на лапу.
Я молча сгреб образцы с прилавка. Кирпич чая глухо стукнул о банку леденцов, словно ставя точку.
  
— Нет! — выдал я.
— Чего — нет? — опешил Сидор, не привыкший к отказам от шпаны. — Ты, паря, не борзей. Шесть дам, и это мой последний сказ, убыток себе делаю!
— Мы не на паперти, дядя. И по вторникам не подаем, чтоб тебе подарок на старость делать. Я лучше этот чай в Обводном утоплю, рыбам на потеху, чем тебе за бесценок отдам. Подавишься!