Бесит в тебе

Ржу. Бедолага! Караев зло толкает в меня в бок, чтобы перестал. На нас с интересом поглядывают.
– Ема, сочувствую, чувак. Хотя-я-я… – возвращаю ему тычок под ребра,– Даже спросит боюсь, что ты за это у нее потребовал.
И Эмиль тут же расплывается в похабной улыбке, играя бровями.
– И не спрашивай, все равно не скажу.
– Извращуга, – угораю.
– Отвянь, – посылает, продолжая хитро улыбаться.
  
– Здорово, пацаны, – подходит к нам Гордей Шолохов. Жмем по очереди его протянутую руку.
Шолох бросает вещи на соседнюю лавку и тоже начинает торопливо переодеваться. Двери раздевалки постоянно громко хлопают, выпуская парней, уже облачившихся в форму, в зал. Слышно, как там надрывается вечно всем недовольный Боря, наш тренер, и от его зычного голоса из последних сил на стенах держится штукатурка.
Очень быстро в раздевалке становится все свободней и уже есть чем дышать. Переодевшись полностью, сижу – жду Эмиля с Гордеем. И взгляд сам собой то и дело притягивается как магнитом к группе парней в другом углу длинного, узкого как кишка помещения раздевалки. Вернее к одному из них – Марку Линчуку.
Заметив, что смотрю на него, Линь криво улыбается, кивает и сразу отворачивается, продолжая что-то говорить остальным. Слов я разобрать не могу с такого расстояния, но отлично слышу взрывы их грубого смеха и вижу масленые ухмылки на лицах.
Может я конечно фантазирую, но по мне с такими поплывшими рожами только баб обсуждать можно. А жесты, которые они иногда показывают друг другу, и вовсе сомнений не оставляют. И по большому счету что в этом такого? Будто я сам так не делаю. Да и вообще не мое дело, но…
Вдруг…
Цепляет. До того сильно, что уже не могу отпустить.
Потому что перед глазами так и стоит заплаканный, чистый, наивный до неприличия взгляд Шуйской. И тонко звенящая нота протеста в нем, сообщающая, что Лиза ко мне не прислушалась.
Не захотела слушать. Наверно от обиды и из-за упрямства.
А ведь я правда как лучше хотел! Дурочка…!
Ну куда этой блаженной такой как Линчук?! Это даже не смешно.
И жалко ее, монашку. И вообще я давно такого жгучего чувства вины не испытывал как сегодня, когда ее случайно до слез довел.
А то, что не послала, не стала дуться, а простила почти сразу, так это даже наоборот хуже – я теперь будто только еще больше перед ней виноват.
Получилось, что Лизка нежная и милосердная, а я вот такой вот грубый козел.
Не заслужил я ее улыбок сквозь слезы. Они давят грузом теперь. И черт его знает, каким именно грузом. То ли стыда, то ли ответственности.
Не люблю такое чувствовать. У меня ни перед кем долгов нет – ни материальных, ни по совести. Я отплачу.
– Фьить! – поддаюсь порыву и свищу, смотря в упор на Линчука. И, когда он поворачивается, киваю в сторону душевых, – Слышь, Марк, давай отойдем?
Эмиль с Гордеем удивленно вскидывают брови. Дружки Линчука тоже озадаченно пялятся на меня.
Мы не то, чтобы совсем не общаемся, нет. Но обычно строго по делу, а так у них своя тусовка, у нас – своя.
Марк, потирая шею сзади и пряча напряжение в светлых глазах, без лишних вопросов топает к душевым. Встаю с лавки и иду за ним. Заходим в предбанник, облицованный квадратным кафелем.
– Чего надо, Чиж? – Марк складывает руки на груди, левая нога нервно выбивает дробь по полу, – Треня сейчас начнется, Боря будет орать…
– Да я быстро, не ссы,– хмыкаю и ставлю руку на кафельную плитку повыше его плеча. Линь косится на ладонь у самого своего носа и переводит на мое лицо настороженный взгляд. Смотрю ему нагло в глаза, улыбаясь. Посыл, думаю, уловил, что сокращать дистанцию с ним и применять физическое воздействие, я, если что, не боюсь, – Слушай, Марк. Ты бы отстал от Шуйской по-братски, а? – предлагаю вкрадчиво.
Скрещиваем взгляды. Его рот пренебрежительно кривится, улетая уголками вниз.
– А то что?
– Ничего. Не надо ее трогать просто.
– Ну вот если "ничего", то и не лезь, – несильно толкает меня в грудь и стремительно делает шаг в сторону. Зассал значит все-таки, – Или запал на монашку нашу? – брезгливо.
– Не неси бред, – от такого предположения я невольно смеюсь, – Всего лишь не верю, что ты запал, – выделяю "ты" голосом.
– А это уже, Чижов, как мы выяснили, не твое дело, – бычит Марк, что не выглядит очень грозно, так как при этом он одновременно пятится к выходу.
Ну конечно, со своими дружками или папиной охраной он обычно посмелее.
– Зачем она тебе? Поспорил что ли? – я делаю шаг к Линчуку, снова сокращая расстояние.
– Бл…вот прие… Нет! Просто не лезь. Я же твоих девок не трогаю, не отговариваю с тобой спать, – растирает лоб раздраженно.
– Шуйская не девка, она улетевшая дурочка, которая, если что, и топиться может с горя пойти. Поэтому, Линь, прекращай! Или я всем скажу, что ты к ней таскаешься, – решаю надавить.
Взгляд Марка мгновенно застывает, лицо слегка сереет, губы приоткрываются, а затем он вдруг расплывается в агрессивной улыбке.
– Да и пофигу, Чиж, говори! Мне так даже лучше будет. Быстрее…
– Быстрее? Ты о чем? – щурюсь.
– Так, голубки, хорош миловаться! Марш в зал! Развели тут обжималки по туалетам! – внезапно орет тренер, распахивая настежь дверь предбанника.
Мы с Марком переглядываемся, моментально замолкая. Трусцой бежим на выход – с Борисовым лучше не шутить. Тот хлопает в ладоши, поторапливая, пока конвоирует нас к остальным.
Первые минуты тренировки даются мне тяжело, так как сложно переключиться – разговор с Марком никак не идет из головы. И я, честно сказать, слегка запутался, зря я за блаженную Шуйскую переживаю или нет.
 
9. Лиза
 
– Так, это четыреста, – кладу только что слепленный пельмень на разделочную доску, посыпанную мукой, и смахиваю со лба выпавший из не тугой косы локон тыльной стороной ладони, так как просто сдуть не получается, а добавлять белого на итак уже запыленное лицо не хочется.
– Ага, убираю, – Тонька подхватывает пельмени и уносит на балкон замерзать, – Как думаешь, сколько еще будет? – кричит оттуда.
Кошусь на фарш в тазике.
– Штук двести! – отзываюсь.
– К двенадцати то управимся?
– Должны, – пожимаю плечами, принимаясь лепить дальше.
Сегодня бабе Доме из прихода батюшка передал четыре килограмма оленины, и мы с Тонькой голову сломали что с ней делать. В итоге половину закрутили в тушенку, а из оставшегося мяса решили пельменей налепить. Пришлось еще бегать свинину докупать, так как сама по себе оленина и для пельменей, и для вставной челюсти бабы Домы жесткая.
И вот уже одиннадцатый час, Домна Маркеловна давно спит, а мы все лепим, белые от муки. Но и я, и Тонька привычные. У нас в общине это целый ритуал был – лепка пельменей на зиму.
Как первые морозы устоятся, чтобы на улице можно было мешки с пельменями хранить, так мужики шли на охоту за кабаном или сохатым, а во дворах рубили свиней.
Мы же, девчонками, с женщинами постарше потом ночь напролет лепили. Всей деревней в большой трапезной при церкви. Песни пели, чай пили, смеялись много. И засиживались, бывало, до рассвета.
Устаешь конечно, пальцы потом целый день дрожат – не слушаются, спина затекает, глаза слипаются от недосыпа. Зато один раз вот так потрудишься и после легко – нужны тебе пельмени, пошел – взял из мешка сколько надо и горя не знаешь до самого великого поста.
Так что что нам с Тоней какие-то шестьсот пельменей? Так, детство вспомнить да поболтать.
– Что-то не видно было твоего мажорчика сегодня, – хитро поглядывает на меня Тонька, ловко раскатывая тесто в тонкий блин, – Неужели сдался? Ох, Лизка, дурында ты! – добавляет возмущенным шепотом.
  
Кидаю на нее предупреждающий взгляд, поджимая губы. Тоня знает прекрасно, что не люблю я, когда она начинает меня к Марку буквально силком толкать, но все равно делает это каждый божий день, подтачивая и без того мою слабеющую решимость ему сопротивляться.