Большая черная дыра (СИ)

В углу стояли три ящика с подгнившими яблоками. Георгий и Гаврила так хотели есть, что доверху забили ими сухарные сумки, а сверху насыпали по горсти конфет. Каждый завернул себе немного чая. На полу валялась амбарная книга с частично вырванными страницами. Георгий выдрал оставшуюся бумагу и прихватил толстую верёвку, найденную за прилавком.
— Тебе это всё зачем? — удивился Гаврила.
  
— Бумага — зад подтирать. А верёвка — для пулемёта. Ручка очень короткая, тащить за собой неудобно.
— А, вон оно что.
— Всё уходим.
Георгий смотал верёвку поплотнее и пристегнул к ранцу и вместе со спутником поспешно покинул заведение. Уже на улице ополоснул из фляги яблоко и с жадностью вгрызся в него зубами. Кисловатое и твёрдое, оно тем не менее показалось сейчас самой вкусной на свете пищей, особенно после опостылевших сухарей, которые закончились ещё ночью.
Возле брошенных повозок шнырял какой-то тип в шинели, осматривал содержимое, словно искал что-то. Из-за угла выехали десяток казаков и поскакали по улице. Пропуская их, к стенке прижался мужчина в поношенном штатском пальто и мятом картузе. Город производил удручающее впечатление. Он был брошен, оставлен на произвол судьбы.
В центральной части все улицы были вымощены камнем, но это не спасало их от бесконечной грязи, растасканной повсюду копытами, подошвами и колёсами. Несколько лошадей топтались у коновязи. У крыльца большого трёхэтажного дома беседовали четыре офицера, чуть в стороне расположилась на привале группа солдат. Вездесущие возы стояли вдоль обочины, в них грузили какие-то тюки и мебель. Да и штатских лиц здесь наблюдалось гораздо больше, чем в других частях города.
По дороге промчался торопящийся всадник, выскочил из седла, привязал скакуна к фонарному столбу, впопыхах отдал честь беседовавшим офицерам и побежал в здание.
— Слишком много офицерья, — произнёс опасливо Гаврила. — Нам бы здесь не мелькать лишний раз.
— Мы что-то плохое делаем? — удивился Георгий.
— Да всякое, знаешь ли, могут подумать… Два солдата шастают невесть где… Подозрительно.
— Не хочешь идти, жди здесь. Я сам спрошу. Иначе мы будем шататься по городу до скончания веков. А я устал.
— Ну, дело твоё, — махнул рукой Гаврила.
Георгий направился к четырём обер-офицерам.
— Здравия желаю, господа офицеры, — он приложил пальцы к папахе. — Разрешите обратиться.
— А ты ещё кто-такой? — недоверчиво покосился на него рослый подполковник в фуражке, самый старший по званию.
— Рядовой Степанов, ваше высокоблагородие. Двести двенадцатый полк, пятьдесят третья дивизия. Мы прибыли сегодня в Сувалки, ищем наши обозы. Быть может, кто-то из вас видел или знает?
— Откуда прибыли?
— Из-под Марьянки. Вчера там были серьёзные бои. Два наших батальона погибли почти полностью.
— Марьянка? Это где вообще? — подполковник посмотрел на офицеров, но те только пожали плечами. — А, впрочем, неважно. Обозы двести двенадцатого полка я не видел, но штаб пятьдесят третьей дивизии сейчас стоит на восточной окраине. Тебе там надо спрашивать.
Возле крыльца затормозил открытый автомобиль, из него вышел коренастый генерал с крупной головой и закрученными молодецкими усищами на одутловатом лице. Офицеры вытянулись по стойке смирно и отдали честь. Генерал небрежно коснулся козырька пальцами затянутой в чёрную перчатку руки и зашёл в здание в сопровождении ещё одного военного. Георгий заметил, что на позолоченных погонах звёзды отсутствовали.
— Или вон, у командующего корпусом спроси, — усмехнулся подполковник.
— Это он только что приехал? — уточнил Георгий.
— Да, генерал Булгаков собственной персоной. Только шучу я. Лучше туда не суйся, в штабу сейчас такая суматоха, что не до тебя. Они сами не знают, кто где бивакируется.
— Благодарю за информацию, ваше высокоблагородие.
Вернувшись к Гавриле, Георгий передал ему слова подполковника. Но прежде чем отправиться на восточную окраину, присели отдохнуть на сваленные у стены дома пустые зелёные ящики от патронов. Рядом люди в шинелях грузили в большую повозку стол и стулья.
— Куда собираетесь? — спросил Георгий.
— Дык в Гродно, куды ж ещё? — удивился бородатый мужичок в сдвинутой на затылок папахе. — Отступаем.
— Получается, город оборонять не будут?
— А кто ж его знает. Что начальство скажет, то мы выполняем. Вон генеральскую мебель грузим. Всё, баста, видать, совсем уходим.
Печальные догадки подтвердились: армия не собиралась оборонять город, а просто убегала. Почему-то стало обидно и досадно. Георгий прислонился спиной к стене дома, достал очередное подгнившее яблоко и откусил кислую мякоть. Слабость разливалась по всему телу, поясницу ломило. Самочувствие было настолько поганым, что хотелось лечь и помереть. Никогда ему ещё не было так плохо.
Рядом сидел Гаврила — бледный, ослабший. Курил последнюю сигарету. На лбу его появилась испарина, он сжимал губы и тяжело дышал. Никуда бежать он и не думал. То ли боялся, что его сдадут, то ли доводы подействовали, то ли не решался дезертировать в одиночку. В конце концов, часто бывает так, что на словах человек храбр, как десять львов, может горы свернуть, а когда до дела доходит, сразу в кусты.
Гаврила посмотрел на опухшую руку и поморщился.
— Болит? — спросил Георгий.
— Болит.
— Ты на перевязочный пункт сходит, пусть обработают чем-нибудь.
— Да куда мне? Там и без меня забот полно.
— Сходи, а то рука загниёт — отрежут. Можем вернуться. Перевязочный пункт там где-то остановился. А на восточную окраину всё равно кто-то другой пошёл, — предлагая такой вариант, Георгий больше думал о том, чтобы снова оказаться в тёплой, натопленной комнате. Путь через полгорода представлялся ему настоящей пыткой. — Может, заодно и мне что-то от простуды дадут.
— Тоже болеешь?
— Ещё бы! Двое суток с мокрыми ногами. Сапог порвался.
— Да уж… у меня ничего не порвалось, а всё равно вода хлюпала. Чёрт знает что. В таких условиях не то что воевать — жить не хочется. Гоняют туда-сюда без отдыха, кормить не кормят толком, ещё и одежды сухой нет. Куда это годится? Как такая армия кого-то победить сможет? А германец, собака, поди, сытый, полон сил.
Георгий ничего не ответил. Закрыл глаза и предался слабости. А перед мысленным взором снова всплыла физиономия убитого германского кавалериста.
— Ну что, пойдём? — откуда-то извне донёсся голос Гаврилы.
— А? Куда? — Георгий открыл глаза и растерянно посмотрел на приятеля.
— На перевязку, сам же говорил.
— А, да, точно. Пошли.
Перевязочный пункт третьего батальона располагался в одноэтажной деревянной постройке за особняком. Солдаты, облепленные грязными, серыми бинтами с засохшими следами крови, сидели и лежали кто в телегах, кто на снегу перед крыльцом. Каждый что-то ждал: одни — перевязки, другие — отправки. Из дома доносились дикие вопли, переходящие в визг, от которых содрогалось всё человеческое естество.
Георгий заметил слепого поручика, сидевшего в окружении других раненых солдат из двести двенадцатого полка — все, кому утром унтер Пятаков велел идти на поезд.
— Э, братцы, а вас разве не отвели на поезд? — спросил Гаврила, тоже удивившийся такому положению вещей.
— Мест нет, говорят, — объяснил солдат с подвязанной к шее забинтованной рукой и перевязанным глазом. — Вот обратно и вернулись. Говорят, своим ходом чтоб шли. А то скоро здесь германец будет. Поезда больше не поедут.
Георгий заметил девушку с красным крестом на переднике, вышедшую на крыльцо с тяжёлым ведром. Он подбежал к ней и сразу узнал ту самую барышню с симпатичным, широким лицом, которую он видел в лесу возле Марьянки.
  
— Прошу прощения, сестра, что отвлекаю… — Георгий замер. Его взгляд упал на ведро. Там лежали две окровавленные человеческие ноги со следами чёрной гнили.
— Простите, но мне некогда, — девушка прошла мимо. — Очень много работы… А что у вас?
— Не у меня, — Георгий отвёл взгляд от содержимого ведра, сдерживая позывы тошноты. — Мой друг… у него рука… Сепсис, боюсь, начался, надо обработать.