Вернуть жену любой ценой (СИ)

А я стоял в той палате, сжимая кулаки, и не понимал, как до этого дошло?
Позже понял. Это были гормоны. Она готовилась к забору яйцеклеток для ЭКО, не сказав мне. Ее настроение скакало, как чертов мяч, который я не знал, как поймать. 
Мы молчали неделю, как враги, живя в одной квартире, как в коммуналке. Я хотел все исправить, но не знал как. 
Ему одержимость ребенком выходила за границы. А я как будто стал пустым местом.
  
Я откидываюсь на сиденье, в груди от воспоминаний давит, как будто кто-то засунул туда камень. Я вспоминаю те больничные коридоры, когда ждал ее. 
Первый выкидыш, второй – после того чертового гололеда. 
И когда она думала, что мне все равно на то, что происходит, я сидел под чертовым кабинетом и представлял, как врачи выскребали из нее нашего ребенка. 
Дважды. 
Я ничего не мог сделать. Ничего. Это чувство – как нож в ребра. 
Слишком болезненно. 
И оно тянет меня назад, в детство. Туда, куда я не хотел никогда бы возвращаться. 
Но Ада все равно заталкивает. 
В те же коридоры, с тем же запахом лекарств, только на койке моя мама. Вокруг нее крутятся врачи. На меня никто и внимания не обращает. 
Я пацаном был, смотрел на нее и знал, что не могу помочь. Она умирала, а я также беспомощно не мог ей никак помочь. Как и сейчас. 
Делаю глоток.
Я взрослый мужик. Решаю вопросы, подписываю контракты на миллионы, сотня людей работает на меня. 
А в тех коридорах с Адой я был никто. Хоть миллиарды имей – не спасешь. Не вернешь. 
Ада смотрела на меня тогда, как на предателя, а я не мог объяснить, что просто хотел, чтобы она жила. Я не хотел потерять ее при родах также, как свою мать. 
Я хотел ее, а не ребенка любой ценой. Но она не слышала.
И вот это ее шаг, когда она готова была подвергать себя риску опять, даже не спросив меня. Не учитывая, что я хочу.
Мне снова надо было готовиться к врачам, таблеткам, больницам. Она заранее обрекала на новый круг ада. 
Я уже готов был тогда найти суррогатную маму. Но нет, Аде непременно надо было родить самой. 
А я не знал, выдержит ли она? Выдержу ли я? Вытаскивать ее из депрессии было как лезть по отвесной скале – каждый шаг на грани срыва. Видеть ее пустые, как выгоревший дом, глаза очень тяжело. 
Мне не хотелось туда возвращаться. 
Мне нужна моя Ада – живая, здорова, моя. Не эта одержимость, которая ее пожирала. Но я не понимал, как до нее достучаться. Как сказать, что мне плевать на все, лишь бы она была рядом, а не в больничной койке.
После этого наши чувства будто раскололись. Я чувствовал себя ненужным. Функцией. Она отстранилась. Я пытался обнять – она напрягалась. Поцеловать – отводила взгляд. 
Секс? Три месяца ничего. Я лежал рядом, смотрел на нее и думал: “я ей не нужен?”. Она видит во мне только "материал" для ребенка, а не мужа. Не мужчину. 
Любит ли она меня еще? Или только терпит? Или я стал просто средством для ее цели? 
Это жгло, как кислота. Я все исправлял, все делал, а она все равно смотрела на меня, как на виноватого. Заставляла чувствовать себя никем.
Тогда мыслей о другой женщине и не было. 
Время шло. Боль очередной раз стерлась. Мы помирились. 
…А потом она забеременела в третий раз.
Врач кивает, выписывает горсть таблеток и запреты целым списком.
Мы радуемся – тихо, как нарушители комендантского часа. Никто из друзей не в курсе, мы даже не говорим об этом. 
Дышим шепотом. Я ловлю себя на том, что боюсь громко ступать в спальне. Боюсь обнять ее слишком крепко. Боюсь касаться. 
Врач сказал "бережно", а в моей голове это превращается в "не прикасайся совсем". Я становлюсь смехотворно осторожным, придерживаю дверь, подаю ей воду, ставлю поручень в душе, меняю лампочки, чтобы не тянулась. Все, что угодно – лишь бы не риск.
Она благодарит, кивает, но где-то внутри – отдаляется. Ночью ей неудобно, я ухожу на диван. Кольнуло, я не обнимаю.
Тот, кто должен был нас объединить, с каждым днем разводил все дальше в стороны. 
По всему дому светильники с датчиками. 
Сначала я вставал и провожал ее до кухни. Потом она злилась, что не беспомощная. 
И когда ночью слышал ее шаги из кухни, лежал в темноте с открытыми глазами, слушая чтобы она дошла до комнаты. 
Токсикоз бьет ее жестоко. Я сижу рядом, держу волосы, когда ее мутит, и ненавижу весь мир за это. 
Мы говорим о мебели, колясках, но это скорее как переговоры. Марка, амортизаторы, вес. Я гуглю отзывы ночами, выписываю пункты. Я полезен – как сервис. Не как муж.
Иногда она улыбается мне поверх кружки с ромашкой: "Нам сегодня хорошо. Не тошнит". И я цепляюсь за эти крохи, как в канат. 
Когда переступаем в третий триместр, мы выбираем имя. Павел. Паша. 
Ада предлагает, я соглашаюсь. Символично же. Мой дед Пашка, ее отец Павел. Понравилось обоим. На том и порешили.
Интим умирает без скандала, тихо. Я подхожу – она замирает. Я делаю шаг назад. Привыкаем жить как коллеги по проекту "Беременность": списки, графики, анализы. 
Ее телефон превращается в бесконечный ежедневник с напоминаниями врачей, анализов, всего, что угодно, только на меня там времени совсем не оказывается. 
Мы едим полезное. Мы спим порознь, потому что "так безопаснее". Я целую ее в лоб, как хрусталь, и ухожу уже в “свою комнату”. 
Да, вот так, у меня появилась своя комната. На то были веские причины. И я их принял как должное. 
Дверь закрывается, я остаюсь один со своей тоской, которую стыдно признавать. 
У нее в животе пинается наш сын. Она не одна уже. 
А я один. Скучаю по жене, которая смеялась и залезала ко мне на колени понежиться. 
Теперь же у меня есть женщина-крепость. К ней не подступиться.
А я… я привык быть тем, кто решает. А тут – нельзя. Ни шага влево. Ни слова не так. Я делал все правильно – и все равно оставался лишним. И это чувство как яд, который медленно растекался. 
Потому что мы ждали Пашу. И ради него я стирал себя ластиком, стирал до тех пор, пока не остался только контур.
  
Глава 46.
 
Ада
Я просыпаюсь в одиночестве, кровать со стороны Мироны уже пустая. И, ей-богу, это облегчение. Не надо притворяться, не надо держать лицо. Не надо с ним говорить. 
На часах половина девятого утра. Давно я до стольки не спала. Мирон, наверное, уже точно на работе. 
Почему меня не разбудил?
Встаю, накидываю халат, иду на кухню. Включаю кофемашину. Она урчит, наполняя воздух ароматом. Любуюсь ярким голубым небом и вижу как во двор заходит Яровой – в футболке мокрой от пота и влажными волосами. 
Он дома? Черт… 
Завязываю потуже пояс на халате, прикрывая сорочку. 
Я хорошо помню его тягу к утренней пробежке. Бег по утрам, в любом состоянии, кроме температуры. Он всегда за собой следил. 
Шесть лет назад мне нравилось наблюдать, как его футболка обтягивает плечи после пробежки, как проступали капли пота на лбу и спине. 
А сейчас? 
Трясу головой и отворачиваюсь спиной к двери. 
Так, ладно. Кофе. 
Щелкает замок в двери. 
– Доброе утро, – говорит хрипло, как после сна.
– Доброе, – оборачиваюсь на автомате. 
Все те же влажные волосы и прилипшая к груди футболка. 
Натягиваю улыбку, как фартук. 
– Кофе?
– Да, черный, без сахара. Я в душ, мне пару минут надо. 
Киваю и сразу отворачиваюсь. 
Ставлю его кружку в микроволновку. 
Там разогретые круассаны. 
Черт. С ума сошла уже. 
Кружку несу в кофемашину, достаю круассаны, режу красную рыбу на тонкие слайсы, раскладываю масло на столе. Все механически, как будто я робот. 
  
А утро так хорошо начиналось…
Ставлю чашку на его половину. И сажусь на свою. 
Мирон возвращается через несколько минут, как и обещал. Едим молча, только звякают вилки. Мы как соседи. Как чужие. Хотя так и есть, наверное.