Доспехи света (ЛП)

Он передал его высокому парню, стоявшему рядом, и Сэл узнала внука Хорнбима, Джо. На него с большим интересом смотрела девушка с фабрики, и через мгновение Сэл вспомнила ее имя: Марджери Рив. Она была хорошенькой, с дерзким выражением лица, и явно имела виды на Джо. Сэл вздохнула, вспоминая свои собственные юношеские томления.
Джо взвесил ружье на руке и вскинул его к плечу. Сэл с усмешкой наблюдала.
  
— Заметьте, ствол не блестящий, а вороненый, — сказал сержант. — Кто-нибудь из вас, молодые люди, догадается, зачем это сделано?
— Чтобы не чистить его до блеска? — предположил Джо.
Сержант рассмеялся.
— Армии плевать на ваши хлопоты, — сказал он, и остальные парни рассмеялись вместе с ним. — Нет, тускло-коричневый цвет нужен для того, чтобы ствол не отражал свет. Солнечный блик от вашего оружия может помочь французу точнее в вас прицелиться.
Парни слушали, разинув рты.
— Здесь есть вырезной целик, чтобы улучшить прицеливание, и фигурная спусковая скоба, чтобы рука не дрожала. Как вы думаете, какое самое важное качество для мушкетера?
— Хорошее зрение, — снова ответил Джо.
— Это очень важно, очевидно, — сказал сержант. — Но, по-моему, пехотинцу больше всего нужно хладнокровие. Оно поможет вам тщательно целиться и плавно стрелять. Это самое трудное, когда вокруг свистят пули и гибнут люди, но именно это сохранит вам жизнь, когда все вокруг будут в панике.
Он взял мушкет у Джо и передал его другому парню, Сэнди Драммонду, сыну торговца вином.
— Сейчас мы в основном используем готовые патроны, — сказал сержант, — пороховница и мешочек для пуль замедляют дело. Сегодняшний пехотинец может перезарядить и выстрелить три раза в минуту.
Сэл отошла.
У ступеней собора, на расстоянии двадцати ярдов друг от друга, стояли две открытые повозки. Соперничающие политические группы развешивали гирлянды и флаги, готовясь использовать их как трибуны. Сэл заметила Мунго Лэндсмана и его дружков из «Бойни», слонявшихся неподалеку. Они всегда были не прочь подраться.
Эймос стоял у трибуны вигов в сюртуке бутылочно-зеленого цвета и белом жилете, пожимая руки и разговаривая с прохожими. Один из них заметил Сэл и сказал:
— Эй, миссис Бокс, вы ведь на этого человека работаете, скажите правду, каков он как хозяин?
— Лучше многих других, отдам ему должное, — с улыбкой ответила Сэл.
Появился Люк Маккаллох, секретарь мировых судей и юрисконсульт совета. За ним шел Хорнбим, одетый в строгий черный костюм, в парике и шляпе. Маккаллох отвечал за надлежащее проведение выборов.
— Мистер Барроуфилд, мистер Хорнбим, я сейчас подброшу этот пенни. Мистер Хорнбим, как старший олдермен, вы имеете привилегию выбрать орла или решку. Победитель выбирает, выступать первым или вторым.
Он подбросил монету, и Хорнбим сказал:
— Орел.
Маккаллох поймал пенни, зажал его в кулаке и положил на тыльную сторону другой ладони.
— Решка, — сказал он.
— Я буду выступать вторым, — сказал Эймос.
Сэл догадалась, что он сделал этот выбор, чтобы иметь возможность опровергнуть все, что скажет Хорнбим.
— Мистер Хорнбим, мы можем начинать, как только вы будете готовы, — сказал Маккаллох.
Хорнбим вернулся к повозке тори и поговорил с Хамфри Фрогмором, который его выдвинул. Фрогмор передал Хорнбиму стопку бумаг, и Хорнбим их изучил.
Жители Кингсбриджа все еще помнили Томми Пиджена, и Хорнбим никогда не будет популярен, но ему не нужно было беспокоиться об общественном мнении, размышляла Сэл. Значение имели только избиратели, а это были дельцы и собственники, которые вряд ли стали бы сочувствовать вору.
Сэл увидела, что Джардж и Джек Кэмп вышли из «Колокола» вместе с еще несколькими друзьями, все с кружками в руках. Сэл пожалела, что они не остались внутри.
Маккаллох взобрался на повозку тори и энергично зазвонил в ручной колокольчик. Вокруг собралось еще больше народу.
— Выборы члена парламента от Кингсбриджа, — объявил он. — Сначала выступит Джозеф Хорнбим, затем Эймос Барроуфилд. Прошу слушать кандидатов в тишине. Беспорядки допущены не будут.
«Ну-ну, удачи с этим», — подумала Сэл.
Хорнбим взошел на помост, сжимая в руке бумаги, и на мгновение замер, собираясь с мыслями. Толпа притихла, и в наступившей паузе какой-то мужчина крикнул:
— Брехня!
Острота вызвала всеобщий хохот, и Хорнбим был сбит с толку.
Однако он быстро оправился.
— Избиратели Кингсбриджа! — начал он.
Из тысячи или около того людей на площади слушала примерно половина. Однако в городе было всего сто пятьдесят избирателей. Большинство сегодняшних слушателей не имели права голоса, и многих это возмущало. В тавернах шли гневные разговоры о недостатках «наследственного правления» — эвфемизм для короля и Палаты лордов, которых по закону нельзя было критиковать.
Самые радикальные завсегдатаи таверн с одобрением отзывались о Французской революции. Сэл говорила о Франции с партнером Кита, Роджером Риддиком, который там жил. Роджер не испытывал ничего, кроме презрения, к англичанам, одобрявшим революцию. Она сменила одну тиранию на другую, говорил он, а англичане пользуются гораздо большей свободой, чем их соседи. Сэл ему верила, но говорила, что недостаточно просто утверждать, что в Англии не так плохо, как в других местах. Несправедливости и жестокости все еще было предостаточно. Роджер не спорил.
— Наш король и наша Церковь под угрозой, — сказал Хорнбим.
Сэл уважала Церковь, или, по крайней мере, некоторую ее часть, но до короля ей не было дела. Она догадывалась, что большинство фабричных рабочих чувствуют то же самое.
Кто-то рядом с Джарджем крикнул:
— Король для меня никогда ничего не делал!
Это вызвало одобрительные возгласы толпы.
Хорнбим заговорил о Бонапарте, который теперь был императором французов. Здесь Хорнбим стоял на более твердой почве. У многих рабочих Кингсбриджа сыновья служили в армии, и они видели в Бонапарте правую руку Сатаны. Хорнбим сорвал несколько одобрительных возгласов, понося его.
Он говорил о Французской революции, намекая, что виги ее поддерживали. Сэл гадала, сколько людей на это купится. Некоторые в толпе, возможно, и да, но большинство из тех, кто имел право голоса, были более осведомлены.
Величайшей ошибкой Хорнбима была его манера. Он говорил так, словно отдавал распоряжения управляющим своих фабрик. Он был тверд и авторитетен, но холоден и недружелюбен. Если обращения к избирателям что-то и могли изменить, то это лишало его голосов.
В конце он вернулся к теме короля и Церкви и заговорил о необходимости уважения к обоим. Это была совершенно неверная линия поведения с фабричными рабочими, и улюлюканье и свист стали громче. Сэл протиснулась сквозь толпу, чтобы встать рядом с Джарджем. Увидев, как Джек Кэмп наклонился и поднял камень, она схватила его за руку и сказала:
— Ну-ка, Джек, подумай дважды, прежде чем пытаться убить олдермена.
Этих слов было достаточно, чтобы отбить у того всю охоту.
Хорнбим закончил под жидкие аплодисменты и громкий свист. «Пока все идет хорошо», — подумала Сэл.
Эймос повел себя совсем иначе. Он взошел на помост и снял шляпу, словно выказывая уважение к слушателям. Он говорил без бумажки.
— Когда я спрашиваю жителей Кингсбриджа, что их сегодня беспокоит, большинство называют две вещи: войну и цену на хлеб.
Это сразу вызвало взрыв аплодисментов.
Он продолжил:
— Олдермен Хорнбим говорил о короле и Церкви. Никто из вас мне об этом не упоминал. Думаю, вы хотите мира и хлеба по семь пенсов за буханку.
Начались одобрительные возгласы, и ему пришлось повысить голос, чтобы закончить мысль.
  
— Я прав?
Возгласы переросли в рев.
Враждебность к войне не ограничивалась рабочими. Среди тех, кто имел право голоса, было немало людей, уставших от нее за двадцать лет. Слишком много молодых людей погибло. Многие хотели вернуться к нормальной жизни, когда европейский континент был местом для путешествий, где можно было купить одежду в Париже и посмотреть на руины в Риме, а не местом, куда твои сыновья отправлялись умирать. Но большинство членов парламента были сосредоточены на победе, а не на мире. Некоторые избиратели могли посчитать, что парламенту нужно больше таких людей, как Эймос.