Жуков. Халхин-Гол (СИ)
Танака свернул на оживленную улицу, замедлил шаг, стараясь дышать ровнее. Прошел мимо двух солдат, болтавших у фонтана. Они не обратили на него внимания. Значит, тревога пока не объявлена.
«Ямато» была дорогой гостиницей для японских офицеров и высокопоставленных чиновников. Капитан вошел через парадный вход, стараясь выглядеть как деловой человек, коммивояжер. Портье поднял на него взгляд.
— Я по приглашению господина Танабы, номер 312, — выдавил Танака, пытаясь улыбнуться.
— Пожалуйста, — кивнул портье. — Третий этаж.
Лифт поднимался мучительно медленно. В кабине находилось еще двое — мужчина в сером в полоску костюме и котелке и женщина в кимоно. Капитан чувствовал, как их взгляды сверлят его спину. Наконец, третий этаж. Он постучал в дверь 312.
Дверь открыл седовласый мужчина в дорогом китайском халате. Его глаза, холодные и оценивающие, скользнули по Танаке, по его растрепанному виду, по едва заметному пятнышку крови на рубашке.
— Входите быстро, — сказал он без эмоций.
Танака шагнул внутрь. Дверь закрылась. Мужчина повернулся к нему.
— Вы провалились. Кэмпэйтай ищет по всему городу. У вас есть пять минут, чтобы рассказать, что произошло.
Танака прислонился к стене, пытаясь отдышаться. Капитан не знал, кто он такой, этот господин Танабу, но теперь его судьба, его жизнь зависели от этого человека. И от того, поверит ли он его истории.
* * *Мы ехали на передовую на моей «эмке», поднимая за собой шлейф пыли. Ортенберг сидел рядом, хватаясь то за блокнот, то за фотоаппарат. Вокруг расстилалась выжженная степь, усеянная воронками и другими следами недавнего побоища — обгоревшими остовами танков, развороченными окопами.
— Вот здесь, товарищ корреспондент, — показал я рукой на широкую лощину, где кучками сидели японские солдаты, — мы собираем пленных из бывшей 23-й дивизии.
Машина остановилась. Мы вышли. Воздух гудел — это наши дневные бомбардировщики добивали остатки разрозненных групп, не пожелавших сдаться, но здесь, в лощине, было относительно тихо.
Картина была поразительной. Сотни японских солдат сидели на земле с пустыми, отрешенными лицами. Многие были ранены, кое-кто пытался самостоятельно делать перевязки грязными бинтами.
От них несло потом, пылью и чем-то едким — возможно, остатками химических веществ. Они не смотрели на нас, уставившись в одну точку перед собой. Потерянные, сломленные.
— Вот и все и никакого бусидо, — тихо, больше для себя, пробормотал я, глядя на эту серую безликую массу вчерашних покорителей Азии.
Ортенберг щелкнул затвором своего фотоаппарата.
— Вдохновляющее зрелище, — пробормотал он. — И… жалкое.
— Противник и должен быть таким — жалким, — отозвался я. — По крайней мере — разгромленный противник.
Я прошелся вдоль строя пленных. Некоторые, увидев меня, пытались встать, но наши конвоиры окриками приказывали им оставаться на месте. В глазах некоторых из пленных читался животный страх. Запуганные пропагандой, солдатики, наверяка, ожидали расправы.
Один из японских офицеров, молодой лейтенант с перевязанной головой, сидел чуть в стороне. Он смотрел не на меня, а на Ортенберга, на его фотоаппарат. В его взгляде было не страха, а какое-то странное недоумение, будто он не мог понять, как это они, потомки самураев, оказались здесь, в пыли, под объективами чужих камер.
— Вы японский знаете? — спросил я Ортенберга.
— Немного, товарищ комдив.
— Спросите его, — кивнул я, — о чем он думает?
Ортенберг что-то сказал по-японски. Лейтенант медленно перевел на него взгляд, потом на меня. Ответил коротко, односложно.
— Говорит: «Мы проиграли», — перевел Ортенберг.
— Это и так понятно, — отмахнулся я. — Спросите, хочет ли он жить?
Новая фраза, произнесенная Ортенбергом, была более длинной. Лейтенант снова посмотрел на меня. В его глазах что-то дрогнуло. Он медленно, как бы с огромным усилием, кивнул.
— Вот и весь их бусидо, — проворчал я, возвращаясь к машине. — Когда приходит настоящий конец, все хотят жить. Все без исключения.
Ортенберг сел рядом, делая последние пометки в блокноте.
— Сильный материал получится. Без прикрас.
— Так и пишите, — сказал я, глядя в лобовое стекло на уходящую вдаль степь. — Пишите о том, как поражение ломает идеологические шаблоны. Как те, кто еще вчера кричали о непоколебимости самурайского духа, сидят в грязи и хотят жить.
Мы тронулись. В зеркале заднего вида медленно уплывала лощина с темными кучками пленных. Еще одна страница этой войны была перевернута. Кровавая, тяжелая, но необходимая. И я понимал, что впереди нас ждут еще многие такие страницы. До самой Берлинской.
КП 1-й армейской группы, 22 августа
Пыль, поднятая подъехавшим кортежем, еще не улеглась, когда в мою штабную землянку вошел командующий фронтовой группой командарм 2-го ранга Григорий Михайлович Штерн.
За ним следовали несколько командиров из его штаба, включая члена Военного совета дивизионного комиссара Бирюкова. Лицо Штерна было невозмутимым, но в глазах читалось недовольство.
— Товарищ Жуков, — начал он без предисловий, подходя к карте. — Поздравляю с тактическим успехом. Окружение и разгром двух японских дивизий — бесспорная победа.
Я кивнул, ожидая продолжения. По тону было ясно, что сейчас последует «но».
— Однако, — Штерн положил ладонь на карту, как бы накрывая ею весь район боев, — меня, как командующего, беспокоят не только результаты, но и методы. И цена.
Он обвел взглядом землянку, его взгляд задержался на мне.
— Первое. Самоуправство с организацией «побега» японского летчика. Вы поставили под удар ценного агента и пошли на колоссальный риск без санкции сверху.
— Этот риск оправдался, — парировал я. — Противник перебросил целую дивизию на ложное направление.
— Во-вторых, — Штерн проигнорировал мой ответ, — ваша «танковая джигитовка». Перерасход горючего и ресурсов в преддверии наступления. Это авантюра.
— Это была проверка боеготовности и слаженности экипажей в условиях, близких к боевым, — ответил я, чувствуя, как нарастает раздражение. — И она выявила ряд проблем, которые мы успели устранить.
— В-третьих, — голос Штерна стал еще холоднее, — потери. Они превысили первоначальные расчеты. Особенно в технике. Вы бросали танки в лобовые атаки на не подавленную ПТО.
Тут я не сдержался.
— Войны без потерь не бывает, товарищ командующий! А решение о вводе танков было единственно возможным в той ситуации. Промедление привело бы к срыву всего наступления и еще большим жертвам!
В землянке повисла тяжелая пауза. Бирюков, молча наблюдавший за разговором, нахмурился. Штерн медленно подошел ко мне вплотную.
— Вы слишком увлеклись, комдив, — тихо, но отчетливо произнес он. — Вы действуете так, будто вам одному известно единственно верное решение. Вы нарушаете уставы, игнорируете указания штаба. Эта победа, — он кивнул в сторону карты, — не отменяет факта самоуправства.
Я понимал, что он прав. С точки зрения устава и субординации я был виноват, но я также знал, что классическая, шаблонная война против японцев здесь, в степи, привела бы к тем же, если не большим, потерям, но без столь сокрушительного результата.
— Я действовал так, как считал нужным для достижения победы с минимально возможными потерями, — сказал я, глядя ему прямо в глаза. — И я готов нести ответственность за свои решения.
Штерн изучающе смотрел на меня несколько секунд, затем отошел к столу.
— Ответственность… — он передвинул несколько карандашей. — Вашу «ответственность» будет оценивать Москва. Я же ограничусь тем, что официально выражу вам благодарность за разгром противника и… выговор за самоуправство. Это будет занесено в ваше личное дело.
Он сделал паузу, давая время присутствующим, а главное — мне, осмыслить его слова.
— И запомните, Жуков. Армия — это не место для одиночек, даже для гениальных. Дисциплина и субординация — такой же залог победы, как и смелые маневры. Не забывайте об этом.