Семь мужей Эвелин Хьюго
Я не могу и не стану делать ничего, что скомпрометировало бы мое положение в «Виван». Я не для того боролась за должность колумниста, чтобы взбрыкнуть в последнюю минуту.
Прихожу в ровно назначенное время, но почему-то оказываюсь последней. Дверь открывает Грейс, и вид у нее такой, словно она пережила ураган. Волосы растрепались и выбиваются из хвоста, а улыбку на лице она старается удержать из последних сил.
– Явились почти на сорок пять минут раньше, – шепчет мне Грейс. – Эвелин ни свет ни заря вызвала визажиста, чтобы тот заранее привел ее в порядок. В полдевятого пришел консультант по освещению, показал самое удачное место в доме. Оказывается, это терраса, которую я особенно и не убирала, потому что на улице все еще холодно. В любом случае последние два часа драила террасу сверху донизу. – Грейс шутливо склоняет голову мне на плечо. – Слава богу, что ухожу в отпуск.
– Моник! – окликает Фрэнки, увидев меня в коридоре. – Ты почему так долго?
Я смотрю на часы.
– Сейчас одиннадцать ноль шесть.
Я помню, как пришла к Эвелин Хьюго в первый день. Помню, как сильно нервничала, какой величественной и недосягаемой она казалась. Теперь я вижу ее мучительно, страдающе человечной. Но для Фрэнки все это в новинку. Она не видела настоящую Эвелин. Она все еще думает, что мы фотографируем не столько человека, сколько икону.
Я выхожу на террасу и вижу Эвелин среди осветительных приборов, отражателей, проводов и камер. Вокруг суетятся люди. Она сидит на табурете. Ее седые волосы развевает искусственный ветер. Эвелин снова выбрала свой любимый изумрудно-зеленый цвет – на этот раз шелковое платье с длинными рукавами. Где-то на заднем фоне звучит Билли Холидей. За спиной Эвелин светит солнце. Она – центр вселенной.
И чувствует себя как дома.
Она улыбается в камеру, ее карие глаза сияют, но не так, как при мне, а по-особенному. В центре внимания, на глазах у всех она держится естественно и уверенно, и я спрашиваю себя, какая Эвелин настоящая – та, с которой я разговаривала последние две недели, или та, которую я вижу перед собой сейчас. Даже в свои почти восемьдесят лет она распоряжается всем и всеми. Звезда – всегда и навсегда звезда.
Эвелин родилась, чтобы стать знаменитой. Ей помогло тело. Ей помогло лицо. Но сейчас, впервые наблюдая ее перед камерой, я понимаю, что, даже родившись с меньшими физическими способностями, она, вероятно, все равно достигла бы вершины. Просто в ней есть нечто. Это особенное, неуловимое нечто, заставляющее людей останавливаться и смотреть на нее.
Она замечает меня за спиной у одного из осветителей и машет рукой, подзывает к себе.
– Всем, всем. Нам нужно несколько фотографий – Моник и меня. Вместе. Пожалуйста.
– Ох, Эвелин, – вздыхаю я. – Я не хочу фотографироваться.
Я не хочу даже находиться рядом с ней.
– Пожалуйста, – говорит она. – Чтобы этот момент остался в памяти.
Кто-то смеется, как будто Эвелин шутит. Потому что, конечно, никто не мог забыть Эвелин Хьюго. Но я знаю, что она говорит серьезно.
И вот, в джинсах и блейзере, я подхожу к ней и снимаю очки. Я чувствую жар прожекторов, их свет слепит меня, ветер обдувает лицо.
– Эвелин, я знаю, что для вас это не новость, – говорит фотограф, – но, боже, как же любит вас камера.
– Ну, – Эвелин пожимает плечами. – Услышать еще раз никогда не повредит.
Глубокий вырез платья открывает все еще впечатляющую ложбинку, и мне приходит в голову, что грудь, сделавшая ее знаменитой, станет тем, что в конце концов сведет ее в могилу.
Эвелин ловит мой взгляд и улыбается. Искренне, по-доброму. В этой улыбке есть что-то почти заботливое, как будто она хочет спросить, как у меня дела, как будто ей не все равно.
А потом, в какой-то момент озарения, я понимаю, что так оно и есть.
Эвелин Хьюго хочет знать, что со мной все в порядке, что после всего случившегося со мной все равно все будет в порядке.
В этот миг слабости я ловлю себя на том, что обнимаю ее за плечи. Еще через секунду мне уже хочется отстраниться, я не готова быть так близко.
– Отлично! – говорит фотограф. – Вот так!
Я не могу убрать руку. И поэтому притворяюсь. Притворяюсь, для одного снимка, что я не комок нервов. Притворяюсь, что я не в ярости, не в замешательстве, не убита горем, не разорвана в клочья, не разочарована, не шокирована и не чувствую себя неловко.
Я притворяюсь, что просто очарована Эвелин Хьюго.
Потому что, несмотря ни на что, так оно и есть.
* * *
Уходит фотограф, снимают и уносят оборудование, Фрэнки покидает квартиру такая счастливая, будто у нее выросли крылья и она улетает в офис, и я тоже собираюсь идти.
Эвелин наверху, переодевается.
– Грейс, – говорю я, заметив, что она собирает одноразовые чашки и бумажные тарелки на кухне. – Хочу воспользоваться моментом и попрощаться, потому что мы с Эвелин закончили.
– Закончили? – удивляется Грейс.
Я киваю.
– Вчера поставили точку в истории. Сегодня провели фотосессию. Пора садиться за стол, – говорю я, хотя у меня нет ни малейшего представления о том, как подойти ко всему этому и каков, собственно, мой следующий шаг.
– О… – Грейс пожимает плечами. – Должно быть, я что-то не так поняла. Думала, ты собираешься провести здесь с Эвелин весь мой отпуск. Но, честно говоря, ни на чем не могу сосредоточиться, думаю только о том, что у меня на руках два билета в Коста-Рику.
– Замечательно. Когда улетаете?
– Сегодня ночным рейсом. Эвелин дала их мне прошлым вечером. Для меня и моего мужа. Все расходы оплачены. Неделя. Мы остановимся недалеко от Монтеверде. Для меня все решила фраза «зиплайн в горном влажном лесу».
– Ты это заслужила, – говорит Эвелин, появляясь на верхней площадке лестницы и спускаясь к нам. Она переоделась в джинсы и футболку, но сохранила прическу и макияж. Выглядит великолепно и в то же время безыскусно. Совместить такое может только Эвелин Хьюго.
– Уверена, что я вам здесь не нужна? Я думала, Моник будет рядом и составит тебе компанию, – говорит Грейс.
Эвелин качает головой.
– Нет, поезжай. Ты так много сделала для меня в последнее время. Тебе нужно немного отдохнуть. Если что-то случится, я знаю, куда обратиться.
– Я могу не…
– Нет, не можешь, – обрывает ее Эвелин. – Ты должна знать, как высоко я ценю все, что ты для меня сделала. Так что позволь мне поблагодарить тебя таким вот образом.
Грейс смущенно улыбается.
– Хорошо, – говорит она. – Если ты настаиваешь.
– Настаиваю. Так что отправляйся домой. Ты весь день здесь убиралась, и тебе наверняка еще нужно время, чтобы уложить чемоданы. Так что давай иди.