Правы все
Ну вот, все уже произошло. Наконец-то ко мне пришла старость. Как частенько случалось, я выбрал не ту цель, я полагал, что нужно изо всех сил гнаться за молодостью, но подлинные желания тянули меня в другом направлении. Наверное, из-за этого было так трудно. Я нырнул в старость, и весь мир остался где-то там, за спиной, как бывало в юности.
Тоска по прошлому. Прыжки в воду. Красивые девчонки на скалах. Сжать ноги. Без брызг. Держаться вместе, Джедже. До последней минуты. Держаться вместе. На кону наша репутация.
Позднее у меня в голове все сложилось. Лежа на спине, вверх наполненным алкоголем и спагетти «аматричана» пузом, я соединил идеи Тонино Пацьенте с идеями Джедже Райи. Я их сопоставил. Настоящее и прошлое – в этот миг я понял, какой жизнью буду отныне жить в Риме.
Все так и шло пару лет.
Но я сразу заметил, что когда подростки целуются на улице без остановки, отчаянно, жадно, словно через несколько секунд им предстоит умереть, так вот, я заметил, что это зрелище больше не заставляет мое сердце биться чаще. Все реплики когда-то кончаются. Все сценарии тоже. Я уже произнес почти все свои реплики, сыграл все сценарии.
Театр закрывается. Но меня ждет еще один акт.
Так вот, мне пришлось спеть несколько раз «Монастырь Святой Клары» для Фабио – голого и в душе глубоко одинокого, он беспорядочно совокуплялся с четырьмя украинками, у которых были прекрасные лица убийц; после я наблюдал, как он, словно водолаз, погружается в подправленные хирургом изгибы телес итальянок – вульгарных и неуместных, как пятна нефти в море у Фаральони. Чтобы не пошли сплетни, он щедро одаривал дам литографиями и дизайнерскими нарядами. Но как раз литографии и дизайнерские наряды и стали основной темой для сплетен. Внезапно этим ненасытным бабенкам, которым часто приходилось вести голодную и серую жизнь, этим примитивным созданиям, которые не блистали умом, барахтаясь в полученных в юности скудных знаниях и даже не осознавая, насколько они ограниченны, разовых подарков оказалось недостаточно, начались скандалы. Ну, это в их стиле. Они потребовали регулярных подачек – подобные иллюзии бывают у всех путан, которые молятся единственной богине – Золушке. Биография неизбежно становится разочаровывающей и запутанной, если вбить в голову, что можно попасть в сказку, регулярно, старательно раздвигая ноги. Все они почему-то уверены, что красота – их личная заслуга, подобная наивность не умиляет, ведь на самом деле все решила обычная, вполне удачная комбинация хромосом. Сколько же насмотришься за жизнь всякой дряни. Просто какое-то наводнение. Дойдешь до того, что совершишь серию убийств, а потом ляжешь спать – спокойно, с чистым сердцем, ни о чем не жалея. Трудно ненавидеть плохих людей, куда легче ненавидеть наивных дурочек. А еще тех, кто ищет короткий путь к счастью.
Впрочем, те же ненасытность и ограниченность свойственны Фабио. У него и у его шлюх на самом деле одинаковые амбиции. Одинаковые планы: умереть от обычной боли, которую выдают за неслыханное блаженство. Насладиться смертью. Которая разбудит тебя утром, ляжет рядом и проникнет в твое тело.
Не со всякой пошлостью можно смириться. Особенно если пошлость связана с полнейшим, поразительным незнанием жизни.
Я опять стал медленно умирать от кокаина у Тонино Пацьенте, на террасе с теплым паркетным полом, пополнив бесконечный каталог его друзей, которые не были настоящими друзьями, потому что им от него было нужно одно – дармовой порошок.
До чего же мне тебя жаль, Тонино Пацьенте! Я знал сострадание, но только рядом с Тонино я познал его подлинные вершины. С упорством японца, которому забыли сказать, что война окончена, он пытался играть свою роль, но своей роли у него не было. У него была только функция. Соединять мгновения недолговечного, неискреннего удовольствия. В душе он об этом догадывался, иначе почему я порой замечал у его напряженных и сжатых губ, у опущенных глаз глубокие грустные морщинки?
Порой он сам неожиданно обнаруживал, что его жизнь не имеет смысла, он словно спотыкался на ходу и в подобные тяжелые минуты страдал, как хромой бездомный пес. Как будто однажды, августовским днем, в страшную жару, его тоже бросили на обочине дороги на Лампедузе.
И все же именно он, Тонино, с тщательностью ученого-биолога, изучающего человеческие извращения, раскрыл мне все секреты, все опасные связи в бизнесе и в сексе, показал, кто с кем спаривается, – в общем, все, что только придумали люди, чтобы жить дальше. Сплетничая без удержу обо всех остальных, он надеялся хоть что-то узнать про себя. Бесконечное, выматывающее, не приносящее результатов исследование. Ему страшно хотелось рассказать мне о том, что он считал бьющимся больным сердцем нашего убогого Рима, поэтому он называл все новые и новые имена, объяснял, кто с кем крутит интрижку и кто кому доводится родней, – эти сведения нагружали мою и без того неверную и нечеткую память. Но все-таки он опоздал, с возрастом приобретаешь иммунитет против самых пикантных слухов – по сути, вариаций на одну и ту же тему.
Как точно подметил Джедже Райя, мы говорим «блин», а думаем «блядь».
К этому нечего прибавить.
Почему-то мне стало опять казаться, что жизнь никогда не кончится.
Даже если жизнь – просто мучение при полном отсутствии новостей, которые могут тебя на что-то сподвигнуть.
Закаты в Риме долгие, хотя солнце окончательно так и не заходит, все вокруг обманчиво – и то, что скрыто в глубине, и то, каким ты себя видишь. На самом деле ты не такой.
Я не раз бывал во дворцах римской знати, набитых шедеврами искусства, а также всяческой рухлядью, тамошнюю прислугу уже тошнит от бесконечного, зачаровывающего потока тарталеток и прочих обветрившихся закусок. Они мечтают об одном – поздней ночью очутиться в тихом и нищем, но дарящем покой и уверенность предместье.
Я видел, как раздуваются лица и груди женщин, лелеющих отчаянную, жалкую надежду хоть немного продлить молодость. Распродажа красоты. Нравиться, получать удовольствие, дарить удовольствие другим – оживленные ринопластикой, подтянутые и подклеенные, словно дешевые китайские игрушки, с корками на щеках и швами в потаенных местах, которые ты когда-то исследовал с азартом бойскаута, а сейчас боишься туда заглянуть – не дай бог обнаружишь сгнивший труп молодости.
Ласкать грудь и думать, что это творение хирурга. Что может быть отвратительнее.
Я тратил время на коктейли, мороженое и аперитивы; проводил воскресные дни в клубе или на стадионе вместе с самовлюбленными, пустыми торговцами автомобилями и их женами – расфуфыренными, скучающими и нагоняющими скуку, думающими об одном – как выгоднее показать ногу в разрезе юбки, готовыми быть преданными супругами или убить своих муженьков – какая разница, они все сделают с радостью; я жалел юмористов, у которых не получалось рассмешить зал; жалел замов крупных начальников, пытающихся все сцапать своими острыми, как у пумы, когтями и мечтающих отхватить еще больше полномочий, завязать еще больше связей; жалел шлюх, выряженных как шлюхи, и беззастенчивых судей, расследующих преступления мафии и ведущих себя как плейбой Джиджи Рицци [63]. Все они изголодались по самому главному – удивительным приключениям.