Принц Модильяни

– Похожи на идолов из других культур.
– Правильно, или же на идолов первобытных обществ.
– Это поэтому лица такие вытянутые?
– Да.
– Но…
Он прерывается. Я его поторапливаю.
– Но?
– Амедео, честно говоря, при всей моей любви к тебе, эти скульптуры не стоят твоего здоровья.
– Оскар…
– Замолчи!
Он повысил голос и неожиданно стал агрессивным.
– Если врачи запретили тебе ваять, должно быть, есть причина.
– Врачи слишком много говорят.
– Ты готов рисковать жизнью? Это место – отвратительное, тут и здоровый закашляет; как ты можешь тут находиться часами?
– Лучше скажи мне что-то о скульптурах, а не об этом месте.
– Ты на пути в бездну. Остановись, пока не поздно.
– Будешь мне нотации читать?
– Очевидно, тебе их недостаточно читают другие.
– Тебе нравятся мои скульптуры?
– Какая разница? Мне не может нравиться то, что тебя убивает, идиот!
Невозможно выразиться яснее. Я не нахожу слов, чтобы противостоять его здравому смыслу.
– Попробуй поставить себя на мое место. Если бы тебя поставили перед выбором: с одной стороны – художественный шедевр, а с другой – жизнь твоего лучшего друга. Что бы ты выбрал?
Я молча размышляю, не отвечаю. Оскар не отступает.
– Не знаешь?
– Я бы выбрал то, что делает моего друга счастливым.
– Какое счастье у мертвецов? Как ты сможешь быть счастливым в гробу?
Я бы хотел ответить, но не могу.
– Когда ты закончишь высекать в камне свою лучшую работу, сколько тебе останется жить? Когда в твоих легких больше не останется места для пыли от твоих скульптур, ты будешь счастлив? Нет, ты будешь задыхаться и кашлять, любуясь своими великолепными работами.
Я молча опускаюсь на табурет. Оскар понимает, что задел меня до глубины души. Он снова начинает ходить по комнате и осматриваться, подходит к мольберту, на котором стоит картина; я накрыл ее простыней, чтобы защитить от пыли. Он снимает простыню – и выражение его лица меняется. Если до этого он просто проявлял интерес и любопытство к моим скульптурам, то теперь его глаза загорелись. Он смотрит на картину с огромным вниманием, приближается, чтобы разглядеть мазки кистью, затем отходит подальше.
– Как ты назвал эту картину?
– «Нищий из Ливорно».
– Ты самый большой дурак, которого я знаю.
– Почему?
– Ты меня спрашиваешь почему? Ты разве сам не видишь? Здесь отпечаток работ Сезанна и всех твоих путешествий на юг Италии, особенно в Неаполь. Ты очень талантливый художник.
– Я тебе не верю.
– Ты ненормальный?
– Ты это говоришь только потому, что не хочешь, чтобы я занимался скульптурой.
– Я всегда был сильнее тебя, и если ты не прекратишь валять дурака, я тебе врежу.
– Тебе правда нравится?
– Очень. Ты должен взять эту картину с собой в Париж.
– Думаешь?
– Ты ее кому-нибудь показывал?
– Только Джино Ромити.
– Да что он понимает! Он знаком только с маккьяйоли и посетителями бара «Барди». И все же: что он тебе сказал?
– Он сказал «красиво».
– И это все? Только «красиво» и ничего больше? Не слушай его, это более чем красиво, ты наложил краску таким образом, что…
Оскар не может продолжить фразу; он снова приближается к картине, чтобы получше ее разглядеть.
– Амедео, я даже объяснить это не могу.
– Даже так?
– Здесь есть та поэзия, о которой твои незавершенные скульптурные головы могут только мечтать. «Нищий из Ливорно» скоро станет «Нищим из Парижа» и принесет тебе удовлетворение и славу, поверь мне.
Я не возражаю, и он продолжает:
– Объясни мне: как ты повезешь эти статуи в Париж? Картину же просто сворачиваешь, берешь под мышку и везешь с собой.
Эта мысль меня рассмешила – Оскар же, напротив, внезапно становится очень серьезным.
– Амедео, я должен сделать признание, которое тебе не понравится.
– Тогда не делай.
– Что я буду за друг, если не буду честен?
– А кто сказал, что друзья всегда должны быть честными? Иногда они могут быть просто любезными.
– Боже мой, ты стал таким парижанином…
– Хорошо, слушаю твое признание.
– Когда ты написал, что хочешь приехать ко мне во Флоренцию, я ответил, что у меня есть дела здесь.
– Ну и что?
– У меня нет дел в Ливорно.
– Я не понимаю.
– Вначале я хотел пригласить тебя домой на обед. Но потом я подумал, что если ты болеешь, то лучше тебе не приезжать. Я хотел защитить жену и ребенка.
Он прав, и все это звучит разумно… Но все равно это признание мне совершенно не нравится.
– От заразных нужно держаться подальше – поэтому ты не обнял меня на вокзале.
– Да, поэтому. Сколько статуй ты создал в Париже? Возможно, это из-за них у тебя случился рецидив?
– Возможно.
– Рано или поздно ты тоже захочешь любви, жену, ребенка…
– Ты боишься, что я заражу всю свою будущую семью?
– А ты сам не боишься?
– Я даже не знаю, успею ли обзавестись семьей.
Я чувствую боль глубоко в груди и жар в шее и висках. Я поднимаюсь, беру табурет, на котором сидел, и запускаю его в стену. Оскара это не смущает. Я хватаю и расшвыриваю по комнате все, что мне попадается под руку: молоток, стул, бутылку воды… Разбиваю вдребезги другую бутылку – со свечой, затем кидаюсь на стол и опрокидываю его.
– Ты закончил? – Оскар смотрит на меня невозмутимо.
Я пытаюсь успокоиться; тем более что я уже разрушил практически все, что было в комнате.
– Как ты думаешь, почему я тебе это говорю?
– Потому что я заразный?
– Нет, потому что я тебя люблю и потому что ты можешь жить нормальной жизнью.
– Я? Нормальной жизнью?
– Да, ты все еще можешь.
– Ты говорил с моим врачом?
– У меня нет в этом необходимости. Ты сильный. Амедео, занимайся живописью, оставь все остальное. Никто не знает, сколько продлится жизнь, но все стараются жить как можно дольше. Ты тоже так должен делать.
– Вы все мне так говорите…