Принц Модильяни

– Амедео, ты пьян. Ты знаешь это?
– Думаю, что да. Немного.
– Вставай, пойдем.
Я встаю, опираясь на стул, – а тот, к несчастью, шаркает по деревянному полу и производит ужасающий и очень громкий звук. Все резко оборачиваются.
– Пардон… – Я улыбаюсь.
Не знаю почему, но, глядя на них, выстроившихся в ряд, меня пробивает на смех. Даже не просто смех – а удушливые смешки вперемешку с фырканьем. Маринетти и его гости смотрят на меня обеспокоенно.
– Извините, господа… изви… ните…
Никто даже не улыбается. Я же заливаюсь смехом.
– Просто после разговоров о шуме моторов, машин, фабрик, войны… я не думал, что вы испугаетесь из-за… пустяка, из-за стула… это всего лишь стул.
Я продолжаю смеяться. Все смотрят на меня с недоверием.
– Простите, что я смеюсь. Здесь, во Франции, это называют fou rire [30]. Неконтролируемый приступ смеха. В Италии мы это называем смешинкой… такое бывает у детей…
Я беру себя в руки и пытаюсь сказать что-то серьезное.
– Я веду себя инфантильно… извините.
– Дети тоже любят искусство. В самом деле, они постоянно рисуют. Рисование – это единственная школьная дисциплина, воспринимаемая как игра. Амедео, разве это не так?
– Да, Пабло, это так.
– Чудесно увидеть, что кто-то смеется таким образом. В Испании мы это называем risitas [31].
К разговору подключается Мануэль, он обращается к Пикассо по-испански:
– A mi también me gusta la risa de nuestro amigo. Mejor que estas bolas aburridas.
– Globos inflados [32].
Я думаю, что никто из присутствующих не понимает испанский в совершенстве, поскольку вижу, что не последовало возмущения и обид. Джино – единственный, кто бросает взгляд на Мануэля и призывает его к порядку.
– Мануэль, что происходит?
– Ничего… Вероятно, Амедео не очень хорошо себя чувствует, мы поможем ему выйти.
– Нет, Мануэль, не беспокойся, все хорошо.
– Нет, мы с Пабло тебя проводим.
– В этом нет необходимости.
– Мы проводим тебя до дома, – Пабло тоже настаивает.
– Не надо.
– Амедео, это не обсуждается.
Пабло подходит ближе к Мануэлю.
– Él no entiende una mierda.
– Está borracho.
– Salimos juntos. Me cansé de estos.
– Yo también [33].
– Вы что? Уже уходите? – Джино обращается к Мануэлю, но Пабло опережает того и сам отвечает на вопрос:
– Не переживай, мы вернемся.
Мануэль быстро поддерживает:
– Да, мы его только домой проводим и сразу вернемся.
Я не очень хорошо соображаю – и не понимаю с полуслова их сговор.
– Да я хорошо себя чувствую, не беспокойтесь.
Мануэль берет меня за руку и яростно шепчет на ухо:
– Амедео, перестань. Замолчи.
Я повинуюсь.
– Пойдем.
Я подстраиваюсь под шаг Мануэля, который тащит меня к выходу, Пабло идет за нами.

Мы отходим от кафе – и Мануэль с Пабло тоже начинают смеяться. Я ничего не понимаю; я действительно немного пьян, и, вероятно, из-за того, что уснул, я что-то упустил.
– Что такое? Что я сделал?
Мануэль обвивает рукой мою шею.
– Что ты сделал? Ты нас спас.
– Я?
– Если бы ты продолжал говорить, что не нуждаешься в нашей помощи, я бы тебе влепил.
– Вы разыграли эту сцену, чтобы уйти?
Пабло от души смеется.
– Амедео, тот звук, звук стула… Как ты это сделал? Все обернулись. Казалось, что ты громко пернул.
Мануэль заливается смехом.
– Да, будто сильный пердеж. Амедео, как ты это сделал?
– Не знаю… Я оперся на стул, он проскользнул и проехал по полу.
– Ты был великолепен! Как ты там сказал? «Не думал, что вы испугаетесь стула…»
Я тоже смеюсь.
– Амедео, нам было ужасно скучно.
– Пабло, и не говори. Эти футуристы, которые хотят бежать и быстро двигаться, хуже снотворного.
– Слишком много говорят. И, прежде всего, хотят делать деньги. Хотят создать движение, чтобы включить в него другие течения. Думают, что кубизм – преходящее искусство, лишь эксперимент. Они не поняли. Кубизм не может содержать в себе новизну или античность, мы не за прошлое или будущее – а за форму. Говорить обо всем этом очень скучно.
Должен признать, что он прав.
– Да, говорить о том, что и как нужно видеть, предельно скучно.
Мы идем все вместе – я, Пабло и Мануэль; вдруг я чувствую головокружение, меня шатает. Мануэль замечает это первым.
– Амедео, что с тобой?
– Не знаю, у меня кружится голова.
– Это из-за вина.
– Вино – это лучшее, что было на собрании, – тут же шутит Пабло.
Я улыбаюсь, но все же чувствую себя нехорошо. Мне сдавливает голову, в ушах шумит, на лбу появляется испарина. Я останавливаюсь, прислоняюсь к стене.
– Что случилось? – Пабло обеспокоен. – Ты что-то ел?
– Пару пирожных.
– Ты перепил. Это не в первый раз. Насколько я помню, ты не очень хорошо переносишь алкоголь. – Мануэль смотрит на меня с улыбкой. – Ты больше не тот хороший мальчик, каким был раньше. Париж повлиял и на тебя. Медленно, однако повлиял.
Мне не хочется показывать свое недомогание, но я действительно с трудом держусь на ногах. Я улыбаюсь, пытаясь скрыть свое плохое самочувствие.
– Ты и в Венеции был не слишком примерным.
– Мануэль…
– Я шучу.
– Мануэль… Мне плохо, я сейчас упаду в обморок.
– Pablo, realmente se siente enfermo.
– Está borracho.
– No te lo digo, va a desmayarse [34].