Фантастика 2023-189". Компиляция. Книги 1-22 (СИ)

В обители Святой Евгении готовились приступить к вечерней трапезе, когда к воротам приблизился всадник. Время было не слишком позднее, но по осенней поре уже стемнело. Накрапывал мелкий дождь, и безжалостный ветер гнул верхушки деревьев.
Отец Джеремия медитировал над миской перловой похлебки, пока брат Йодок читал отрывок из жития святого Симеона Столпника. Брат Панкрас, апокризиарий, закончил раздавать братии первое блюдо и готовился подавать главное.
  
Стараниями монахов, занятых по хозяйству, а также доброхотными даяниями разных друзей обитатели монастыря отнюдь не голодали. Но устав святого Бенедикта, а также особенности Открытых Земель накладывали на их питание определенные ограничения. Как и положено, мясо разрешалось только больным, остальным же – по большим праздникам, а рыба – ее ловили в окрестных реках и разводили в монастырском пруду – три раза в неделю, включая воскресенье. Можно было отлично обойтись и без этого. В достатке имелись сыр, яйца, молоко, различные овощи. Но изысков, свойственных монастырской кухне Карнионы, не было и в помине. Прежде всего здесь отсутствовало оливковое масло, которое в Древней земле добавляли чуть ли не в каждое блюдо. Вместо него были бараний жир или свиное сало. Фрукты приходилось заменять лесными ягодами, благо лесная малина, черника и земляника произрастали здесь в изобилии. Хлеб выпекался из смеси ячменной и ржаной муки, пшеничная сберегалась для праздников.
Что до напитков, то, как и большинство жителей Открытых Земель, монахи ежедневно пили пиво, и к ужину каждому подавалось по пинте. Как справедливо было замечено ранее, в Карнионе потребление пива приравнивалось к умерщвлению плоти, и подобная диета могла быть сочтена за проявление особой строгости. Однако братия привыкла.
Но освежиться пивом отец настоятель не успел. Привратник сообщил ему, что некий человек просит защиты у обители по праву убежища.
– Он на хорошем коне, по виду дворянин, – добавил привратник, хотя настоятель его ни о чем не спрашивал.
По правде, отец Джеремия был озадачен. Сообразно обычаю, обитель должна была давать убежище всем, кто оного просил. Но в последние годы посторонние не появлялись в монастыре без предупреждения.
Господь помилуй! Он успел позабыть, что многие из тех, кто ищет убежища, слыхом не слыхали о Дороге Висельников. А ведь обитель изначально есть приют для тех, кто в беде… К тому же пришелец вполне может оказаться посланником Воллера.
– Впусти его и приведи в гостевую келью, – распорядился отец Джеремия. – Принеси поесть. Потом я сам его навещу.
Пожалуй, это было правильное решение. Если пришелец задержится здесь и будет вести себя пристойно, его можно будет приглашать в трапезную. Но сейчас ему надо прийти в себя, отдохнуть. Пусть разместится и утолит первый голод в одиночестве.
И настоятель вернулся к трапезе, ибо пищу подобало вкушать благочестиво и достойно, не отвлекаясь на разговоры и не заглядывая в чужие миски.
Лишь когда монахи перевернули опустевшие кружки, отец Джеремия сделал знак завершить ужин и чтение. Братья поднялись из-за стола, произнесли благодарственную молитву, поклонились друг другу и разошлись по кельям. Вновь они должны были встретиться на ночной службе. Пока же могли поспать. Исключение составляли те, чья очередь была работать на кухне, а также настоятель. Пришла пора побеседовать с новоприбывшим.
Вопреки ожиданиям, пришелец еще не успел покончить с едой. Похлебка была отставлена в сторону, и он уныло ковырялся в миске, где старательный кухарь сложил порцию сыра, репу и четыре вареных яйца.
– Ешь, ешь, сын мой, – сказал настоятель.
– Я… не очень голоден, – прерывисто ответил человек.
Что ж, бывало и такое. Усталость вполне способна отбить аппетит – это настоятелю было известно. А если приезжему кажется излишне грубой монастырская пища – что ж, другой нет.
На столе горела единственная свеча, но у отца Джеремии было достаточно хорошее зрение, чтоб разглядеть гостя и при таком скудном освещении. Он был еще молод, лет двадцати пяти или около того (что ж, когда и совершать роковые ошибки, как не в молодости!), и показался настоятелю довольно бледным. Отец Джеремия давно отвык видеть бледные лица. В Открытых Землях климат этому не способствует, летом по крайней мере. И даже у монахов, которые, по идее, должны проводить время в молитвах и посте, физиономии были обветрены – из-за немногочисленности братии все они были вынуждены работать на свежем воздухе. А этот… или он нездоров, или просто северянин, не успевший загореть за время дороги. В лице у него было нечто детское, несмотря на бороду и усы – они, как и волосы, были от природы русыми, но от пота и грязи приобрели грязновато-серый оттенок. Глаза… отец Джеремия затруднялся определить их цвет в полумраке.
Одет он был в кирпично-красный кафтан на стеганой подкладке, с металлическими пуговицами и разрезами на груди, широкие штаны до колен и сапоги из мягкой кожи. Суконный талар он скинул и бросил на постель.
Подобную одежду в Карнионе могли носить и дворяне, и состоятельные горожане. Но этот, предположительно, не южанин. И привратник не ошибся – он дворянин.
– Я – отец Джеремия. Господь доверил мне эту обитель. Назови и ты свое имя, сын мой, а также скажи, что привело тебя сюда.
Порой прибывающие скрывали свое имя. Порой просто врали. Но даже ложь позволяет сделать полезные выводы.
– Мое имя – Отто Ивелин… – голос у него был довольно высок и дрожал от волнения, – …и я прошу у вас убежища.
Фамилия ничего не говорила настоятелю. Она могла быть настоящей, могла быть вымышленной. Не это сейчас волновало его.
– Я понимаю, – мягко сказал отец Джеремия. – Но убежища не ищут без причины.
– Вы считаете меня преступником, – с горечью произнес Ивелин. – Что ж… наверняка все, кто являлся сюда прежде, такими и были. Но клянусь вам, я ни в чем не повинен!
Настоятель потерял счет, сколько раз он слышал эти слова.
– Рассказывай.
– Это чудовищная история, отец мой. – Ивелин встал и принялся расхаживать по келье. – Я принадлежу к древнему и почтенному тримейнскому роду… хотя и не занимал положения, достойного моих предков… но я сейчас не об этом. – Он глубоко вздохнул, нашарил на столе кружку с пивом, глотнул. – Не стоит углубляться в дела давние… Достаточно и этого злосчастного года. Был судебный процесс… имущественный. Спор между ветвями одного рода. И люди, которых я имею несчастье называть своими родственниками, подвергли меня оговору перед властями. И я не только лишился всего, что имел, но и жизнь моя оказалась в опасности.
Он говорил искренне – и все же ничего не сказал по существу.
– В чем тебя обвиняют, сын мой?
Отто Ивелин поморщился. Неприятное воспоминание? Или сам вопрос?
– В том, что я обманно посягал на чужие владения. Но это ложь! Владения принадлежали моим предкам!
– Я не так хорошо знаю имперское право, – сухо произнес отец Джеремия, – но даже мне в моем уединении известно, что за подобные проступки дворянина жизни не лишают. Даже если обвинение правдиво.
– Я не совсем точно объяснил. Владения были конфискованы. И враги мои заявили, будто я посягаю на права тех, кто стоит несоизмеримо выше других дворян. Это также была ложь. Ибо конфискация произошла после того, как я предъявил свои права. Однако…
– Тебя обвинили в государственной измене.
– Вы сказали, отец настоятель. Хоть мне и не хотелось этого произносить. Клянусь, что ни единым словом не солгал, – добавил он, вытащив за цепочку из-под одежды золотой крестик и поцеловав его.
  
Выслушав за свою жизнь великое множество исповедей, отец Джеремия довольно точно мог определить, когда человек лжет. Этот и впрямь не лгал. По крайней мере он был уверен, что говорит правду. Но в этой правде зияли такие прорехи…
– И ты, стало быть, от самого Тримейна бежал до нашей маленькой обители.
– Нет, не так. Я бежал в Карниону. Стерегли меня не слишком строго, но я боялся, что враги мои сумеют подкупить охрану и избавиться от меня – с помощью кинжала или яда. Поэтому я подкупил охрану первым. Я ехал по Белой дороге, но в Кулхайме узнал, что пути на Юг перекрыты и меня ищут. А Кулхайм, отец настоятель, это такое поселение, где останавливаются купцы, в том числе и те, что торгуют… не совсем по закону.