Кубинец (СИ)

— Ты любишь танцевать? — спросила Сьюзен, её глаза блестели от огней.
— Какой же кубинец не любит? — честно соврал я.
Мы прошли мимо небольшой площади, где под раскидистыми фикусами раскинулось несколько уличных кафе. За столиками сидели люди, потягивая ром и пиво, оживлённо беседуя. Над площадью витал аромат жареных бананов и свинины. Пригласить девушку перекусить? Или… Я просто взял Сьюзан за руку и как оказалось, она была не против.
  
— У такой красавицы, наверное, нет отбоя от поклонников…
Девушка слегка покраснела.
— Ну… они есть. Но… они все такие… предсказуемые. Ищут выгоду, понравится даже не мне, а моему отцу. А мне хочется… чего-то другого.
Она не договорила, но я понял. Ей, дочери богатого человека, нужны были искренние чувства, а не расчёт. Что ж, этого я мог предложить ей в избытке.
Мы подошли к большому дому, стоявшему за кованой оградой, увитой бугенвиллией. Фасад был светлым, с колоннами и широким балконом. Из окон лился мягкий свет.
— Мы пришли. Я тут живу.
Ничего себе поместье… Нечего даже сравнивать с моей разрушенной лачугой.
— А гостиница? Там тебя знают…
— Мы там жили первое время, и я захожу иногда встретиться с друзьями, — улыбнулась девушка.
Мы остановились у ворот. Ночная Гавана шумела вокруг нас, но здесь, у её дома, звуки были приглушёнными, будто за толстой стеной.
— Когда мы увидимся вновь?
Неожиданно мой голос прозвучал хрипло. Слова вырвались сами собой, будто не я их произнес, а тот, прежний Луис, чье тело я занял.
Сьюзен слегка склонила голову, наморщив лобик, как будто обдумывала сложную задачу.
— Завтра я занята, — ответила она, — репетиции допоздна. Но… послезавтра вечером? Хочешь пойти потанцевать?
Я почувствовал, как сердце у меня забилось чаще. Это был вызов.
Я набрался смелости, осторожно, едва касаясь, я положил руку ей на щеку. Её кожа была нежной и теплой. Её зрачки расширились, но она не отстранилась. Я наклонился и нежно, почти невесомо, коснулся её губ. Поцелуй был сладким, как кубинский сахар, и обжигающим, как местный ром. Сьюзен вздрогнула, но затем, к моему удивлению, её губы ответили. Она подалась вперёд, её мягкие, тёплые ладони легли мне на шею, притягивая ближе. Её тело прижалось ко мне, и я почувствовал её лёгкое, едва уловимое дрожание. Поцелуй становился глубже, страстнее.
Затем она резко отстранилась. Её дыхание стало прерывистым, глаза горели, но в них появилось и что-то похожее на испуг.
— Это был мой ответ, — я облизал губы, с трудом сглотнул.
— Послезавтра, — прошептала она, её голос был еле слышен. — В восемь.
И прежде чем я успел что-либо ответить, она развернулась и, подхватив подол платья, бросилась через ворота, скрывшись в тенистом саду. Дверь захлопнулась с тихим щелчком. Я стоял один посреди ночной улицы, ощущая на губах привкус её поцелуя.
* * *
Вчера я зашел и купил много вкусной еды. Утром осталось только разогреть. После сытного завтрака, немного отдохнув, я вышел на зарядку. Все через черный ход, не дай бог запалят соседи. На пустыре неподалеку сделал комплекс упражнений, что мне показал Сагарра, попрыгал через скакалку. Отжимания и бой с тенью. После зарядки, мокрый и выжатый как лимон, так же втихаря вернулся в дом аптекаря. И сразу в душ. Боже! Хорошо жить, как белый человек… А не эти трущобы с летающими тараканами и цикадами. Никогда не был падок на внешний комфорт, всегда ценил внутренний. Но после оккупации и «лагеря смерти» кое-что четко понял. Все эти разговоры про внутренний мир — они для тех, кому есть что кушать на завтрак, кого не рвет на части овчарка.
Посмотрев на часы, я понял, что надо бы навестить Люсию. Вчера не пошел, хоть и обещал. А девчонка, небось, ждала, что принесу ей лекарства.
Я зашел в аптеку, убедился, что тут все спокойно. Достал из шкафа еще одну ампулу морфина и несколько таблеток дипирона. Взял с полок связку бинтов, мазь для синяков.
День уже перевалил за полдень, солнце стояло высоко, и привычная гаванская жара обрушилась на меня с новой силой. Контраст между прохладой внутри дома Альвареса и уличным пеклом был разительным.
Дом Люсии находился в таком же бедном квартале, что и мой, недалеко от нашей аптеки. И домик у них был ненамного лучше моей хибары. Но его пощадил ураган. Крыша цела, окна все тоже на месте. На веревках, натянутых между домом Люсии и соседней лачугой, сушилось бельё, едва прикрывая полуголых детей, играющих в пыли. У входа лежала старая соломенная циновка, зато у двери висел звонок на веревочке.
Я даже не успел к нему протянуть руку, как дверь чуть приоткрылась и в проёме показалось женское лицо. Старое и морщинистое. Кожа такого же тёмного оттенка, как у Люсии, но с примесью какой-то сероватой землистости. Глаза, глубоко посаженные, были мутными и настороженными, а седые волосы туго стянуты платком. Дверь открылась чуть шире, и я увидел, что женщина одета в старое, застиранное хлопчатобумажное платье, с заплатой на подоле. Я мгновенно понял — это мать Люсии. Лицо очень похожее — такой же подбородок, скулы.
— Что вам нужно, юноша? — спросила она, её голос был хриплым, будто она долго не разговаривала. В её взгляде сквозила подозрительность, привычная для обитателей этих трущоб. Меня не узнала. Моя новая одежда, видимо, сбивала с толку.
— Добрый день, сеньора, — ответил я, стараясь говорить спокойно — Я… я Луис. Мы с Люсией работаем у сеньора Альвареса. Пришёл проведать её. Она… она вчера плохо себя чувствовала. Я принёс лекарства.
На лице женщины мелькнуло что-то похожее на узнавание. Её глаза, до этого настороженные, слегка расширились. Она явно вспомнила худого, заикающегося парня из аптеки.
— Луис? — пробормотала она, и в её голосе появилась тёплая нотка, смешанная с удивлением. — Как ты вырос! Ты… ты так изменился. Я тебя и не признала.
Она приоткрыла дверь шире, приглашая войти. Я шагнул внутрь, и меня тут же обволокло запахом старого жилья, смешанным с ароматом горячей фасоли и чего-то сладкого. Внутри было так же тесно и бедно, как в моей бывшей лачуге. Одна комната, разделённая пополам натянутой простынёй, служившей ширмой. Вторая была спальней с двумя кроватями. На одной кто-то лежал.
— Лусия! К тебе Луис пришёл. Из аптеки.
Позвала она тихо и нежно, будто боялась повредить громким звуком.
Простыня слегка зашевелилась, и через мгновение из-за неё появилась Люсия. Увидев меня, она поправила ворот ночной сорочки. Её волосы были распущены, и это придавало ей более уязвимый, домашний вид. Лицо… на левой щеке расплывался синяк, окрашенный в оттенки тёмно-синего и жёлтого, а под глазом виднелась припухлость. Губа была разбита, и вокруг неё уже образовывалась засохшая корочка.
— Луис! — Она попыталась улыбнуться, но уголки губ дрогнули от боли. — Что ты здесь делаешь?
Она явно смутилась, провела рукой по распухшей щеке, будто пытаясь скрыть следы побоев. Её взгляд на мгновение метнулся к матери, потом обратно ко мне.
— Ох, я, наверное, ужасно выгляжу, — прошептала она, опуская глаза. — Ты… ты не должен был меня такой видеть.
Я покачал головой, подошёл ближе и опустился на колени рядом с кроватью. Её мать молча отошла в сторону, прислонившись к стене, наблюдая за нами.
— Извини, что не зашел вчера, как обещал. Мой домик… его нет. Развалился во время шторма.
— Какой ужас! — охнула Люсия. — Как же ты теперь?
— Как-нибудь устроюсь, — махнул я рукой и показал глазами на стоящую у двери мать.
— Мама, извини, мне с Луисом надо посекретничать немного, — сразу поняла намёк девушка. — По работе кое-что обсудить.
  
— Ладно, мне всё равно во дворе надо поработать, — сказала сеньора и ушла.
— У тебя такой красивый костюм, Луис. Откуда? Рассказывай! — зашептала Люсия. — И прическа модная!
— Я решил изменить свою жизнь. Кардинально.
Я положил свёрток с лекарствами на край кровати.
— Я принёс тебе кое-что из аптеки, — объяснил я. — Обезболивающие. И мазь для синяков, чтобы быстрее сошли. А это… — я достал из свёртка ампулу морфина, — повторюсь, это на самый крайний случай, умоляю — только не злоупотребляй, ты же знаешь, что это опасно.