Лимеренция (ЛП)

Однако я действительно испытываю временный кайф всю дорогу до своей комнаты в общежитии. Может, Софи и умеет влезать мне под кожу, но у меня есть одна вещь, к получению которой она никогда даже близко не подходила.
Желание Адриана.
Я открываю свою комнату в общежитии, останавливаясь, когда вижу, что ящик для почты заполнен.
Конечно, это так.
Я не проверяла его уже несколько недель.
  
Плюхнувшись на кровать, я перебираю письма — нежелательная почта, мероприятие по сбору средств, на которое у меня нет денег, еще больше мусора и…
Что это?
Между предложением по кредитной карте, предварительно одобренной, и предложением приза, обещающего, что я выиграю тысячи долларов, застрял один желтый увесистый конверт.
Я замираю.
Ни за что на свете.
За миллисекунду, которая требуется мне, чтобы разорвать запечатанный конверт, я уверена, что должна сделать себе сотню надрезов бумагой, но это не имеет значения.
Мое сердце стучит так, что отдается в ушах.
Я перечитала прилагаемое письмо по меньшей мере пять раз, прежде чем убедилась, что его содержание не является галлюцинацией.
Но все это здесь.
Фирменный бланк с печатью. Черными чернилами. Подпись декана.
Мое письмо о приеме в Институт Пратта.
***
После того, как мы вернулись с каникул в Мобиле, я не планировала поступать в Пратт. Адриан настаивал, что мы идем в Гарвард. Мне не нужны были резервные копии, или системы подстраховки, или запасной вариант, но заявка на Пратта была почти готова, и я думаю, что какая-то мазохистская часть меня просто хотела знать.
Итак, я спокойно подала свою заявку и ждала, когда письмо с отказом окажется в моем почтовом ящике.
Но это…
Это полноценная стипендия, основанная на заслугах, та же самая сделка, которую предлагает Гарвард.
И, сидя в коконе темноты моей собственной комнаты в общежитии, я говорю себе, что это ничего не изменит. Это невозможно.
Пратт — не мое будущее, Адриан — мое будущее, и не имеет значения, изучаю ли я искусство в исторических залах Гарварда или у Пратта.
Моя грудь наполняется неприятной ноющей болью.
Потому что я люблю Адриана.
Осознание этого сидело в нижнем ящике моего мозга с тех пор, как я покинула Мобиль, и я делала практически все, что было в моих силах, чтобы не прикасаться к нему.
Мы с Адрианом могли знать самые темные секреты друг друга, мы могли быть связаны на самом низменном, физическом уровне, но…
Любовь — это высшая форма власти, которую вы можете передать другому человеку.
В определенных руках это также оружие.
О, Поппи. Он даже не сказал, что любит тебя? Насмешливый голос мамы заполняет мою голову.
Особенно в Гарвард. Туда берут только лучших. Я уверена, что ты найдешь своих людей так же, как Адриан найдет людей, близких к его собственной родословной, вмешивается Софи.
У меня вырывается прерывистое дыхание.
Они не знают Адриана так, как знаю я.
Его внимание непостоянно. Восемнадцать лет он был окружен желающими, красивыми людьми, и я та, кто возбудил его любопытство. Я та, кто вызвал у него целый ряд человеческих эмоций, на которые он, по его мнению, был не способен.
Мы созданы друг для друга.
Его тьма танцует с моей.
Но такие мужчины не попадают к таким девушкам, как мы, шепчет мама.
Я провожу пальцами по волосам.
Адриан другой. Конечно, в чем-то он обязан своей семье, но это не значит, что однажды утром он проснется и решит, что предпочел бы разделить свою постель с европейской светской львицей, а не с дочерью официантки.
Но он мог.
Он мог делать все, что ему заблагорассудится, и я была бы единственной, кто остался бы болтаться без дела.
Я опускаю взгляд на письмо о приеме, смятое между моих пальцев.
А потом я хватаю свой телефон.
***
— Ты принесла мне маффин, — это первые слова Адриана, когда я переступаю порог его комнаты в общежитии. — Ты пытаешься подкупить меня?
— Ни в коем случае. — Я протягиваю шоколадный маффин, надеясь, что угощение отвлечет от всей той нервной энергии, которую я только что принесла в комнату.
Я сбрасываю пуховик Moncler — еще один подарок Адриана — и сажусь в одно из глубоких кресел.
— Я зашла в кафетерий. Там была распродажа выпечки. — Я тереблю рукав.
— Я думал, ты полна решимости провести всю ночь, вытирая пыль в своей комнате в общежитии перед новогодними проверками на следующей неделе, — говорит он. — Ты пришла, чтобы наконец-то попросить меня о помощи в борьбе с плесенью, которая растет в твоих кофейных кружках?
— Я бы никогда не подвергла этому другого человека. — Я перевожу взгляд на потрескивающий камин. Уже май, но Адриан всегда поддерживает огонь в камине, когда он здесь, независимо от весенней влажности Коннектикута.
Не то чтобы я могла его винить — пламя смягчает пространство больше, чем любой из верхних ламп.
— Что-то не так.
— Ничего нет…
— Ты ерзаешь, — говорит он мне. — Ты всегда ерзаешь, когда нервничаешь. — Адриан опускается в другое кресло и жестом приглашает меня подойти.
Теперь меня пригласили, и я, не теряя времени, сворачиваюсь калачиком у него на коленях, как довольная домашняя кошка, наслаждаясь его кедровым одеколоном.
Мне не следовало бы даже поднимать эту тему.
Я должна просто остаться такой, именно такой, навсегда.
Пусть все идет своим чередом, как им заблагорассудится.
Это мимолетная, соблазнительная мысль, но инстинкт самосохранения слишком силен, чтобы отмахнуться от него, и сейчас или никогда, поэтому я отрываю голову от его свитера и говорю:
— Я тут подумала. О Гарварде.
Он выжидающе поднимает бровь, глядя на меня.
Я собираю свои нервы.
— Допустим, мы расстались…
— Мы бы не расстались. — Плоский, резкий ответ — это именно то, что я ожидаю услышать из его уст.
— Но если бы мы это сделали…
— Мы бы не стали.
— Но если по какой-то причине мы это сделали…
— Мы, по какой-то причине, не стали бы этого делать.
Вырывается раздраженный вздох.
— Ладно, в гипотетической ситуации, если мы…
— Нет такой ситуации, гипотетической или иной, при которой мы бы расстались. — На его челюсти дергается мышца.
Я делаю глубокий вдох.
— Прекрасно. В альтернативной вселенной, с альтернативными Адрианом и Поппи, которые тоже учатся в Гарварде, как ты думаешь, что произошло бы, если бы они расстались?
Его прищуренные глаза — единственный ответ, который я получаю, поэтому я добавляю:
— Мы могли бы неловко помахать друг другу в коридорах? Время от времени отправлять пьяные сообщения? — Я втягиваю воздух. — Ты бы забрал у меня Гарвард?
Понимание осветляет выражение его лица.
— Это то, о чем ты беспокоишься? Что я могу отобрать у тебя Гарвард?
— Ты мог бы, — тихо признаю я. — Ты — единственная причина, по которой у меня он вообще есть.
Он этого не отрицает.
Ни один из нас никогда не притворялся, что я честно получила место в Гарварде.
— Я бы никогда не взял то, что позволяет мне держать тебя рядом, — отвечает он.
Я не уверена, насколько хорошо у меня получается скрывать нарастающее в моей крови разочарование.
— Но если ты больше не хотел быть рядом со мной…
— Нет такого будущего, в котором мы не были бы вместе, — огрызается он. — Я думал, ты хочешь этого так же, как и я.
— Конечно, — возражаю я. — Конечно, хочу. Я отдаю тебе свое будущее. Ты держишь это в руках, пока мы разговариваем, и мне нужно знать, не должно ли что-нибудь случиться…
— И что, по-твоему, может случиться? — Он склоняет голову набок, предупреждение в его голосе звучит так же громко, как вой сирен на дороге.
  
— Ну… — Я сглатываю, чувствуя себя явно неловко. Мне не больше, чем ему, нравится обдумывать "что, если", но я действительно обдумываю их. — Ты мог бы встретить кого-нибудь. Знаешь, кого-нибудь поближе к себе… — Я не собираюсь говорить "родословная". Я отказываюсь использовать это слово. — … по социальному положению.