Современный зарубежный детектив-9. Компиляция. Книги 1-20 (СИ)

Фелипе, старший из двух криминалистов, просунул голову в дверь.
— Инспектор, вы не могли бы сейчас к нам подойти?
Фалькон кивнул. Васкес передал ему визитку, ключи от дома и сказал, что пробудет в Севилье еще как минимум неделю — до отпуска в августе. Направляясь к выходу, он попросил Фалькона открыть дверь в другом конце мясницкой комнаты. Она вела в гараж, где стоял совершенно новый серебристый «ягуар».
  
— Его доставили только на прошлой неделе, инспектор, — сказал Васкес. — До свидания.
Фалькон присоединился к экспертам, возившимся в кухне. Фелипе наблюдал, как Хорхе исследует ножки кухонной мебели.
— Что у нас есть? — спросил Фалькон.
— Пока ничего, — ответил Фелипе. — Пол недавно вытерли.
— А рабочие поверхности?
— Нет, они все в отпечатках. Только пол, — сказал Фелипе. — Надо думать, с литром жидкости для труб в животе он довольно долго бился в конвульсиях. У вас, инспектор, не было камней в желчном пузыре?
— Бог миловал, — отозвался он, уловив отблеск ужаса в глазах Фелипе. — Разве не говорят, что это лучше всего позволяет мужчинам понять, как больно рожать?
— Я сказал об этом жене, но она напомнила, что оба ребенка весили почти по четыре кило, а желчный камень — примерно девять граммов.
— Среди мучеников редко встретишь сострадание, — сказал Фалькон.
— Во время приступов я как безумный метался по полу в ванной. Там повсюду можно было найти отпечатки.
— Следы пальцев на бутылке есть?
— Один комплект, очень четкий и явный… что тоже странно. Никогда бы не подумал, что сеньор Вега сам покупает себе жидкость для очистки труб. Тут должны быть чьи-нибудь еще отпечатки.
— Туда, видимо, подмешали кое-что покрепче, какой-то яд, или он, помимо этого пойла, принял таблетки. Обычный очиститель подействовал бы не сразу, так ведь?
— Странный способ, если хотите знать мое мнение, — подал голос Хорхе, оторвавшись от изучения кухонной мебели.
— Думаю, слово «странный» относится ко всему, что мы здесь увидели, — сказал Фалькон.
— Да, место преступления выглядит как-то… неправильно, — подтвердил Фелипе.
— Я еще подумал, что оно чудное, — добавил Хорхе.
— То есть ничего определенного? — уточнил Фалькон.
— С этими местами преступления всегда так, — сказал Фелипе. — Важно то, что не обнаружено. Я только взглянул на пол, сразу понял: «Нет, это мне ничего не даст».
— Ты слышал про записку?
— Бред, — сказал Хорхе. — «…растворены в воздухе, которым вы дышите…» О чем это?
— Звучит абстрактно, — сказал Фалькон.
— А эти дела с одиннадцатым сентября? — спросил Хорхе. — Мы далеко от Нью-Йорка.
— Он, наверное, финансировал Аль-Каиду, — ухмыльнулся Фелипе.
— Не шути с этим, — предупредил Хорхе. — В наше время все возможно.
— Я знаю только, что тут все неправильно, — сказал Фелипе. — Не настолько, чтобы не верить в самоубийство, но достаточно, чтобы возникли подозрения.
— А бутылка тоже лежала неправильно? — спросил Фалькон.
— На его месте я бы выпил и швырнул ее об стену, — сказал Хорхе. — Здесь везде должны быть капли.
— А их нет, разве что там, где лежит бутылка, в метре от тела.
— Но капли есть?
— Да, они вытекли из горлышка.
— А между телом и бутылкой?
— Нет, — сказал Фелипе. — Что тоже странно, но не… невозможно.
— Он ведь мог кататься по полу, стирая все следы и капли халатом?
— Да-а, — неуверенно протянул Фелипе.
— Фелипе, выдай какую-нибудь гипотезу. Знаю, ты терпеть этого не можешь, но все-таки предложи что-нибудь.
— Мы здесь имеем дело только с фактами, — сказал Фелипе. — Потому что только факты принимают к рассмотрению в суде. Правильно, инспектор?
— Давай, Фелипе.
— Нет, лучше я скажу, — начал Хорхе, поднимаясь на ноги. — Все мы знаем, чего не хватает на этом месте преступления… — действующего лица. Или лиц. Мы не знаем, что они сделали, не знаем, насколько велика их вина. Одно мы знаем точно: здесь кто-то был.
— Итак, у нас есть призрак, — сказал Фалькон. — Кто-нибудь верит в призраков?
— Вообще-то их без большой радости принимают к рассмотрению в суде, — вздохнул Фелипе.
  
3
 
Среда, 24 июля 2002 года 
Консуэло Хименес открыла дверь Хавьеру Фалькону и провела его по коридору в угловую гостиную с видом на ухоженный газон. Зелень лужайки казалась свинцовой в солнечном свете, стирающем краски. Вода в голубом бассейне с ожерельем из белой плитки плескалась о стены своего узилища, бросая блестящие блики на садовый домик, крыша и стены которого были увиты пурпурными бугенвиллиями.
Фалькон стоял у раздвижных дверей, сцепив руки за спиной, и чувствовал себя до неловкости официальным. Консуэло, одетая в узкую шелковую кремовую юбку и блузку в тон, присела на диван. Оба были напряжены, но чувствовали себя на удивление уютно в обществе друг друга.
— Вам нравятся бугенвиллии? — спросила она.
— Да, — не задумываясь, ответил Фалькон. — Они дарят мне надежду.
— Мне они начинают казаться какими-то пошлыми.
— Возможно, здесь, в Санта-Кларе, их слишком много, — сказал Фалькон. — А в обрамлении оконных рам они кажутся картиной без сюжета.
— Могу нанять мужчину, чтобы он все время нырял голым в бассейн, и называть это — мой «Повеса» работы Хокни, [132] — сказала она. — Налить вам что-нибудь? Я сделала чаю со льдом.
Фалькон кивнул и посмотрел вслед Консуэло, направившейся в кухню. Подтянутая фигура, стройные ноги — у него прямо кровь вскипела при взгляде на ее соблазнительные формы. Чтобы отвлечься, он осмотрел комнату. На стене висела единственная картина — большой вишневый холст, перечеркнутый по диагонали расширяющейся синей полосой. На столе и на буфете он заметил фотографии детей, групповые и одиночные. Кроме кресла и темно-синего дивана, стоящего перпендикулярно стене, в комнате почти ничего не было. Фалькон снова посмотрел на спокойный сад, думая, что она неспроста упомянула Хокни, чья выставка не так давно проходила в Лос-Анджелесе: этот район, постоянно озаренный солнечным светом, напоминает скорее Калифорнию, чем Андалузию.
Консуэло Хименес протянула Хавьеру чай со льдом и указала на кресло. Сама села на диван, откинувшись на спинку и покачивая ногой; сандалия свисала с пальцев.
— Здесь так тихо. Даже не верится, что мы в Испании, — сказал Фалькон.
Они немного посидели в тишине — ни звуков проезжающих машин, ни звона церковных колоколов, ни свиста и хлопков на улицах.
— Двойные стеклопакеты, — наконец объяснила она. — У меня в ресторанах всегда шумно. Там я проживаю свою испанскую жизнь, так что когда я здесь, это как… жизнь после жизни. При вашей-то работе вы, очевидно, меня понимаете.
— Сейчас предпочитаю быть в гуще событий, — сказал Фалькон. — Я отбыл свой срок в чистилище.
— Уверена, тишина в огромном доме вашего отца… То есть не отца… Простите.
— Я до сих пор думаю о Франсиско Фальконе как об отце. Этой привычке сорок семь лет, я не смог ее побороть.
— Вы изменились, старший инспектор.
— Мне кажется, нам уже пора перейти на «ты» [133] и называть друг друга по имени.
— Ты сменил стиль.
— Постригся. Отказался от костюмов. Отказался от некоторых правил.
— Стал не такой напористый, — отметила она.
— Все такой же! Просто я понял, что людям эта черта не нравится, и стараюсь ее скрывать. Научился удерживать на лице улыбку.
— Мама одной моей подруги с детства учила ее: «Ни минуты без движения, ни секунды без улыбки!» На окружающих это действует, — сказала Консуэло. — Мы живем в такое время: легкая улыбка, легкий разговор. Когда в последний раз ты вел с кем-нибудь серьезную беседу, Хавьер?
  
— Я только их и веду.
— Сам с собой разговариваешь?
— И еще раз в неделю посещаю психоаналитика.