Горькие сады Киринеи

 Слева — терраса соседей.
 Низкий дом с пустым балконом. Белая штукатурка выцвела, по краю бежала тонкая трещина.
 Дом принадлежал двоюродной тёте, которая большую часть года жила в Анкаре. На балконе не было ни растений, ни даже стула.
  
 Пустота.
 Сначала я не заметил.
 Потом боковым зрением уловил: качнулась простыня, серая, с узором, висевшая на верёвке между стеной и трубой. На простыне — светлое пятно. Солнце пробивалось сквозь складку и рисовало эллипс. В этом пятне мелькнула человеческая тень.
 Я приподнялся, вглядываясь.
 Он стоял боком, с книгой в руке и сигаретой, слегка опершись о перила.
 Книга была толстой, с красной обложкой, загнутой на углу. Он держал её небрежно своей смуглой рукой с длинными пальцами. Не как у моего брата и не как у отца.
 Тоньше.
 Сигарету он держал непривычно, не между указательным и средним, а иначе — казалось, что это и не сигарета вовсе, а скрипичный смычок.
 Когда он перелистнул страницу, я заметил, как показалась кость под запястьем.
 Линия была чистая, почти напряжённая. Такие бывают у людей, которые знают, как держать инструмент. Я подумал: «а может, что-то другое», но не смог придумать что.
 Он прижал страницу пальцем. Снова затянулся.
 И вдруг — пристально посмотрел на меня.
 Я сразу отвёл глаза.
 Щёки вспыхнули, и я не знал, видно ли это через полумрак коридора. Пот стекал по спине, майка тянулась на коже, я дёрнул ворот.
 Мне показалось, что я выгляжу глупо. Что он видит — что я весь красный, как мальчишка, а не как сын фамилии.
 Сердце ударило как-то глупо — в живот. Я не знал, куда себя деть.
 Сделал вид, что смотрю в книгу, хотя и не видел ни слова.
 Потом — медленно, почти с вызовом — вернулся к нему. Взгляд в взгляд.
 Он всё ещё смотрел.
 Но теперь — с лёгкой улыбкой уголком губ. Казалось, мы оба участвовали в каком-то тайном диалоге, о котором я не догадываюсь.
 — Ты выглядишь весьма скучающим — сказал он.
 Я сначала даже не понял, он мне это или кому-то ещё, но никого рядом не было. Только я, книга, и он.
 — Я учу, — тихо ответил я.
 И тут же пожалел, что сказал так глупо. Можно было придумать что-то умнее. Но слова всегда застревали у меня в горле, и выходило вот это.
 Он поднял бровь.
 — Это тоже звучит скучно. Что — учишь?
 — Микроэкономику. — промямлил я.
 — О. Слова с приставками всегда выглядят солидно. Особенно в жару.
 Я покраснел, думая, что он смеётся надо мной. Но в его голосе не было злобы, только игра.
 Турецкий у него звучал иначе: не чистый, с тенью чужого произношения.
 Я не мог понять — то ли Стамбул, то ли совсем другая страна. Голос низкий, с мягкой нотой, будто прохладная вода из глиняного кувшина.
 Тогда я не понимал, что этот чужой голос окажется тем, что я запомню сильнее всего из того лета.
 Я закрыл книгу и встал, подходя к дверям.
 — Тебе жарко? — спросил я.
 Он усмехнулся.
 — Всем здесь жарко. Кроме Аллаха. Но он давно не заходит.
 Он кивнул на сад.
 — Видишь, как высох виноград? Это знак.
 Я посмотрел туда, куда он указывал. На железной решётке, вьющейся по стене, висели высохшие, чёрные грозди.
 — Это не знак. Это только жара, — сказал я и тут же почувствовал, как по спине скатилась липкая капля пота.
 Он приподнял голову, и посмотрел сквозь меня — в сторону, где раскалённый воздух дрожал над плиткой. Затянулся, щёлкнул пеплом.
 — Всё может быть жарой. Или знаком, — выдохнул он, и дым прошёл мимо моего лица, оставив резкий, сухой запах. — Зависит от того, хочешь ли ты что-то почувствовать.
 Он снова затянулся. Я заметил, как пальцы дрогнули.
 И снова — молчание. Длинное.
 Я смотрел, он — на меня.
 Он что-то собирался сказать, но не сказал.
 — Ты живёшь здесь? — наконец спросил он, прищурившись.
 Голос был ниже, чем я ожидал. Не мальчишеский. Он говорил вбок, лениво, не встречаясь со мной глазами.
 — Да, — ответил я. Горло пересохло. Я переставил ноги, боясь, что заметно, как колени дрожат.
 Мне хотелось выглядеть серьёзным. Мужчиной. Но внутри я чувствовал себя школьником, которого застали с дневником.
 — Богатый дом. — потянул он, оглядываясь вокруг.
 — Я не выбирал. — буркнул я в ответ.
 Он кивнул. На мгновение солнце скользнуло по его щеке, легло на воротник.
 Потом — короткая усмешка:
 — И это — честный ответ.
 Он положил книгу на перила, развернул её корешком ко мне.
 Nazım Hikmet. Поэт. Коммунист. Заключённый.
 Моя бабушка бы плюнула. Или перекрестилась — на турецкий манер, кулаком по сердцу.
 Я запомнил красную обложку, тонкие швы на рубашке и тень от простыни, скользнувшую по его щеке. И ещё палец на странице — с коротким бликом под ногтем.
  
 Запомнил, как он кивнул и сказал:
 — Я Мурат.
 Голос у него был низкий и в нём сквозила какая-то лёгкая насмешка.