"Фантастика 2025-140". Компиляция. Книги 1-24 (СИ)

Для него смерть будет благом.
Верховный понял, что дрожит и вовсе не от холода — подаренный плащ грел отменно. И не он один. Подняв голову, он обвел взглядом тех, кому выпало судить.
Холодные лица.
Непроницаемые.
Судьи тоже надели маски, пусть не из золота, а из собственной плоти, однако и эти были хороши.
— Знаешь ли ты, Ицтли, сын Чакахуа из рода Белой цапли, зачем я призвал тебя? — Император стоял. Леопард лежал. Разве что дитя утомилось играть пальцами и теперь перебирало ту сотню тонких косичек, которые ей заплели. Каждая косичка заканчивалась золото бусиной, и девочка с удовольствием их ощупывала.
  
— Да, — Ицтли расправил плечи и голос его звучал громко. — И готов ответить!
Император чуть склонил голову.
— Я не виновен! И никто из нас не виновен! — Ицтли хотел было вскинуть руку, но веревки не позволили. — Ибо, если я не прав, пусть падет на мой род гнев богов!
— Щенок! — не выдержал Чакахуа. — Да как ты смеешь…
— Смею! — Ицтли тряхнул головой и оскалился, сделавшись похожим на бешеного волка. — Ибо в том, что мы сделали, не было дурного! Мы лишь желали сохранить путь наших предков.
— И для того убили дитя? — поинтересовался Император.
— Она жива.
— Чудом.
— Проклятой силой, — возразил мальчишка, кажется, окончательно уверившись, что ничего-то не будет. Ничего страшного. И вправду, разве могут наказать их, радевших о будущем империи? Служивших верно ей и богам?
— Стало быть, ты не отрицаешь, что состоял в обществе, именующем себя поборниками Чистой крови? — Золотая маска на лице Императора застыла, притворяясь обыкновенной.
— Нет. То есть, да, не отрицаю. И состоял.
— И как возникло оно?
— Мы… — Ицтли впервые смешался, оглянулся.
— Позволь мне, — тихо произнес Тлалок, выступив вперед. Он сделал всего-то шаг, после чего согнул колено, но сделал это без малейшего подобострастия. — Ты знаешь, что род наш всегда служил императорскому дому верой и правдой.
— И оттого мне было больно увидеть твое имя средь прочих.
— Мой отец, примут боги его душу, однажды принес книгу. Очень древнюю книгу, но писанную языком мешеков. Он укрыл её в семейной сокровищнице, запретив касаться её.
Он выдохнул и закрыл глаза.
— В этой книге говорилось о становлении Империи. О величии её. О временах, когда земли эти легли под руку мешеков, когда многие народы им покорились и признали силу.
— И ты захотел вернуть те времена?
— Нет! Дело в другом. Благословенная кровь, — он дернулся было и застыл, опасаясь, верно, что движение это может быть неверно истолковано. — Там говорилось, что земля, приняв на себя гнев небес, стала мертвой. Что пепел поднялся, застив солнце. Что наступили долгие дни холода и голода. Вода сделалась горькой, и рыба, какая была, умерла. Что поднялись из чрева земного многие болезни.
Император слушал.
Верховный тоже. И не он один. В зале было столь тихо, что слышно стало воркование девочки, которая устроилась меж лап леопарда.
— И тогда-то тот, кто встал у истоков державы, вынул из груди своей сердце. новым солнцем взошло оно на небеса. Он призвал ветра, и те разогнали тучи из пепла. Кровью своей и детей своих он напоил земли. И отдал их людям.
— Я тоже читал эту книгу, — произнес Император тихо. — В ней не говорилось о том, что нужно убивать детей.
— Прости, — но в глазах Тлалока не было и тени раскаяния. — В ней говорилось, как тяжко пришлось народам. Как отвоевывали они землю, изгоняя чудовищ, рожденных ночью. И как ширили мир свой. А еще говорилось, что мир этот стоит, пока сохраняется благословенная кровь. Что лишь она есть залог.
— И вы решили, что кровь моей дочери недостаточно благословенна?
— Сын Великого взял в жены свою сестру, и породила она детей крепких. Их кровь сияла золотом. И капли её хватало, дабы очистить от скверны реку или озеро. Пошли эти дети в мир, и еще больше земель приняли под руку свою. А люди, услышав об этом чуде, сами преклонили колени. Их же дети вновь брали в жены своих сестер.
Тлалок выдохнул.
— Они все сотворили мир нынешний. И кровь их стала залогом нашего бытия. Однако в дни благоденствия многое изменилось.
— Мы перестали жениться на сестрах? — уточнил Император, сжимая руку в кулак.
— В жены стали брать тех, в ком есть кровь мешеков, чистая кровь, но не несущая благословения. И золото в вашей оскудело. Его становилось меньше и меньше, однако никто не думал о том, ибо земля, однажды напитавшись живым золотом, продолжала родить. Солнце всходило и садилось, продолжая дни и годы. Империя стояла, не замечая того, что слабеет.
— Полагаешь меня слабым?
— Нет. Еще нет, — покачал головой Тлалок и осмелился взглянуть в лицо Императору. Из глаз его потекли слезы, смешанные с кровью, а лицо исказилось. — Я сделал то, что сделал, и нет мне прощения, и не будет его, ибо я нарушил законы человеческие. Однако сотворил я это едино желая удержать мир на краю гибели.
Ицтли произнес что-то в сторону, вряд ли хвалебное. Гордости в нем было всегда больше, чем разума.
— Вы последний из рода. У вас нет сестры, соединившись с которой вы могли бы укрепить кровь.
— Ты отравил мою жену?
— Нет, — Тлалок покачал головой. — Клянусь своей силой, своим родом, своими детьми, что никогда-то не желал зла ей. Хотя и думал, что не годится она вам в жены. Кровь почти иссякла. И единственным шансом возродить её — соединиться с правильной женщиной.
— Для того вы и создали это общество?
— В книге записаны имена всех детей Великого. Их детей. И детей их детей. И даже тех, кто был рожден от детей цапли и ягуара. Многие годы я искал их, уцелевших. И обнаружил, что остались немногие. Что почти все ушли, в войне ли, в болезни, в случаях, коии именуются несчастными, однако не уверен я, что за сими несчастиями не стояло злого умысла.
— Общество.
— Моя вина, — Тлалок склонился ниже. — Я отыскал этих юношей. Я раскрыл им знание. Я задурманил им головы, обещая возродить былую силу и былую славу. Мы сами не видим, сколь ослабли. Скоро уже иссякнет сосуд благословенной крови. И тогда остановится сердце мира. Солнце покинет небосвод. Ветра утратят крылья, и пепел вновь покроет землю. Наступят времена великой скорби.
— Моя дочь.
— Мы желали этой смерти с тем, дабы разбудить в тебе желание родить новых детей. Мы сумели бы привести нужных женщин. И сделать так, дабы чрева их сотворили жизнь.
— Дальше, — приказ звучит резко, ударом хлыста.
— Вновь дети Великого сочетались бы меж собой, возвращая утраченное. Это… единственный шанс, — Тлалок осмелился поднять глаза. — Единственный! Для всего мира!
Тишина.
Молчит Император.
И застыла золотая маска. Молчит Совет. Молчат те, чья жизнь уже закончена, пусть и не знают они о том. И лишь смех ребенка разбивает эту тишину. Кажется, Верховный вздрогнул.
И смахнул испарину со лба.
— Это все? — поинтересовался Император.
— Нет, — Тлалок склонил голову ниже. — Если бы я знал… Великий вернулся! Восславим его.
Он вдруг вскинулся, вперившись взглядом в золотое лицо. Губы Тлалока растянулись в улыбке, а из носа хлынула кровь. Яркая, она потекла по лицу, по груди, мешаясь со старой, упала на плиты.
— Волей своей, словом своим, — он заговорил на старом языке, и каждое слово падало в тишину, что камень. — Вверяю я жизнь свою и сердце в твои руки. Да будет твой гнев подобен солнечному свету…
— Поломанные копья лежат на дорогах, — заговорил в полголоса Ицтли.
И слова его подхватили.
— Мы вырвали наши волосы в печали, — голоса слились воедино, возрождая к жизни древний гимн. И кровь в жилах отзывалось на него. — Дома стоят без крыш нынче, а их стены красны от крови[1].
  
Император слушал.
И Совет.
И никто-то, кажется, не смел дышать, как не смел прервать эти забытые ныне слова. И лишь когда последнее из них упало, то ли проклятьем, то ли предупреждением, так же молча распались веревки, спутывавшие руки Тлалока.