Куафёр из Военного форштата. Одесса-1828

— Ну что вы, Надежда, это я должен извиниться, что…
Натан понял, что не может в точности сформулировать, за что именно он должен извиниться. Потому предпочел оставить фразу незавершенной.
— Нет-нет, не нужно ничего говорить. Я сама всё понимаю: замужняя женщина приходит в гости не то что без приглашения, но и вообще… Однако — таковы обстоятельства.
— Конечно же. Я всегда готов вас выслушать. Размолвка, случившаяся у нас со Степаном, чрезвычайно досадна. И, как мне кажется, я уж довольно давно понял ее исходные причины. Осознавши их, уверен, что мы должны помириться, и как можно скорее. Но… за несколько месяцев, что мы не общались, накопилась странная отчужденность. К тому же непонятно, кому следует делать первый шаг к примирению…
  
— Вы, похоже, подумали, что я пришла к вам по наущению Степана, дабы помочь пойти на мировую?
— Ну, нет, не совсем так, — промямлил Натан, хотя, говоря откровенно, именно это он и подумал.
— О нет, вы недостаточно хорошо знаете Степана, если так решили, — усмехнулась Надія, впрочем, улыбка так же быстро сошла с ее лица, как и появилась. — Что нужно делать самому, он делает сам, не обращаясь ко мне. Хотя… рациональное зерно в ваших рассуждениях имеется. Только я пришла не от него, а для него.
— Надежда, вы говорите загадками. И от этого я… я волнуюсь… еще больше, — сказал Степан и почувствовал, что краснеет, почему-то совсем по-юношески.
— Вот здесь вы правы. Нужно прямо сказать, что происходит. Но я сама не вполне понимаю, как это объяснить.
«Та не тягни кота за хвіст!» — вспомнил Горлис Кочубееву поговорку, подходящую к этому случаю. Но произнести ее вслух, конечно же, не решился.
— Нет-нет, Натан, не нужно улыбаться, история совсем не веселая. Дело в том, что моего мужа сегодня арестовали. У нас дома, в присутствии детей.
— Как? За что?
— Я и сама не вполне поняла. Тем более что объяснения были туманные.
— Ну, допустим. Но кто задерживал?
— Нижние чины полиции. А руководил ими — этот… Как же его… На паука похож.
— Беус? Который из жандармов?
— Да. Он. Знаете, объяснений не было. Вместо них — небольшой обыск в нашем доме.
— Где? В каких помещениях?
— В комнате Степана. А также — почему-то — на кухне. И еще — в кладовке с продуктами и лекарствами. Сейчас жарко, там много трав сушится… Почему я к вам решилась прийти? Я не смогу точно вспомнить, как и почему, но Беус несколько раз упоминал вас.
— Вот как! Но только ли меня? Может, еще какие-то имена звучали?
— Да. Гораздо чаще жандарм называл Осипа Гладкого. И спрашивал — я это точно помню — о том, какие у Степана отношения с ним. Мне это показалось странным. Муж рассказывал мне, что на приеме у Воронцова Гладкий что-то съел не то и вроде как приболел. Но Степан-то тут причем? И что у нас можно было разыскивать?
Увы, для Горлиса, знавшего больше Надежды, всё было достаточно очевидно.
— Я многое тут понимаю. И могу вам рассказать… Позвольте узнать, как вас лучше именовать — Надеждой или Надією?
— Как вам будет удобней… А впрочем — нет. Пока Степан в тюрьме, Надією, как он, — больнее. Зовите Надеждой.
— Хорошо… Прежде всего, Надежда, я хочу сказать: всё, что вы сейчас услышите, хорошо бы оставить между нами. И больше никому не пересказывать. Это может навредить в первую очередь нашему Кочубею.
Собеседница кивнула головой.
— Теперь по сути. Я был на приеме у Воронцова. И там у Степана с Гладким произошла прилюдная стычка. Когда их разнимали, то прозвучали слова, что это «из-за женщины». Я сперва подумал, что то было пустое, ничего не значащее объяснение — самое понятное и первое пришедшее на ум.
— Уверена, что так и есть!
— Но та история имела продолжение. Так вышло — совершенно случайно, — что я стал свидетелем отдельного разговора Степана с Осипом наедине.
Увидев огонек сомнений в глазах Покловской, Горлис тут же поспешил объяснить:
— Я ждал тайной встречи с важным собеседником, и надо ж было такому случиться, что как раз на это место пришли Кочубей и Гладкий. И вот ваш муж тогда, среди прочего, обвинил полковника в том, что тот излишне много говорит в обществе о вас, превознося вашу внешность…
— Но я… Представить не могу, в чем я могу быть виновата.
— Понимаю вас и полностью согласен. Виноваты не вы, а исключительно ваша красота.
Покловская смутилась от этих слов и тоже зарделась.
— Степан, видимо, и сам осознал неловкость своих претензий. И они вскоре помирились. Но дальше случилось непредвиденное. Гладкий начал терять сознание, и, судя по всем симптомам, он был кем-то отравлен.
— О господи! Так вот почему жандармы рыскали среди наших сушеных трав. Искали отруту.
— Полагаю, именно так. Но в действительности ваш Степан делал всё, дабы вывести Осипа из тяжелого состояния. И даже дал ему какое-то противоядие.
— Знаю. Это его деда Мыколы. Он и мне объяснил, как и в каких случаях им пользоваться.
— Честно говоря, я думал, что этим делом будет заниматься контрразведка, полковник Достанич. И был уверен, что Кочубей, давно с ним знакомый, подробно ему обо всём расскажет. Но вот от вас узнал, что к истории подключились жандармы. И это самое скверное.
— Почему же?
— Дело в том, что я сейчас вошел в серьезные контры с жандармским капитаном Лабазновым-Шервудом. И та тайная встреча, о которой я упоминал, была связана с этим. Лабазнов уже показал нам, что способен задерживать людей, исходя исключительно из своих фантазий и корыстных интересов. Думаю, что и в случае с арестом Степана он действует примерно так же. От своих наушников узнал, что у нас близкая дружба и…
— То есть жандарм задержал Степана, чтобы досадить вам?
— Не совсем так, это было бы слишком просто. Думаю, в будущем он хочет не досадить мне, а присоединить меня к обвинениям в адрес Кочубея. Видимо, сейчас жандарм обвиняет вашего мужа в попытке отравления, ну, скажем, из ревности. Но на прошлом примере, который я упоминал, мы уже знаем, что он может менять обвинения, выдвигая новые — более тяжелые.
— Боже… Боже мой… Как сложно и как мерзко… Что ж теперь делать?
— Будьте осторожны. Прежде всего не говорите никогда и ни при ком ничего, близко похожего на крамолу. Это не для России… И еще — каково состояние здоровья Гладкого, не знаете ли?
— Степан вчера сказывал, что он пришел в сознание. Но пока очень слаб и говорить не может, всё больше спит.
— Понятно, то бишь свидетельских показаний еще не дает. В том-то и сложность… Надежда, я буду делать что могу. Защищая Степана, я защищаю не только вас, но и себя. Главное — осторожность. Ни на миг не забывайте, что «око государево» следит за вами. А в России это очень серьезно.
— Я понимаю.
— И еще. Помните о перлюстрации писем… Кстати… Вы ж из почтовой семьи?
— Да, мой отец занимается линиями экспресс-почты.
— Тогда у меня тоже просьба — к вам и к нему. Я сейчас веду очень важную переписку с заграницей. И опасаюсь, что ежели Лабазнов уж заинтересовался мною, то может вскрыть ее и осложнить нам жизнь. Можете ли вы попросить отца, чтоб он изымал послания, предназначенные мне и отдавал вам?
— Я спрошу. Думаю, можно.
— Тогда… — Натан вышел в коридор и вскоре вернулся. — Это вам — входной ключ от внешней двери всего моего доходного дома. Берите! Так вы войдете внутрь. Дверь от моего личного жилища закрыта на отдельный ключ. Но между полом и дверью щель, достаточная, чтобы забросить письмо.
— Хорошо… Я пойду…
— Может, накормить вас? Или чаю со сладостями? Вина?
— Нет, благодарю. Пора к детям. Там наша работница с ними. Они не привыкли так долго без мамы.
  
— Что ж, счастлив был вас увидеть!
— Благодарю… И я рада. — Надежда направилась к выходу, но у самой двери остановилась. — Нет, я всё же должна сказать! Есть вещи, которые скверно оставлять непроговоренными. Натан, простите меня!
— Бог с вами! За что?
— За тот взгляд, что я бросила на вас во время вашей со Степаном ссоры.