Охотники за душами (СИ)
Внезапно у тротуара резко тормозит белый автофургон, заслоняя от меня парня и передним колесом заехав на бордюр. Из кабины стремительно выскакивают двое мужчин и без единого слова, без предупреждения подхватывают меня под локти. Боковая дверца фургона отъезжает в сторону, и раньше, чем я успеваю хотя бы испугаться, меня вталкивают в темноту и захлопывают дверцу снаружи.
Тут-то наконец меня накрывает ужасом. Меня похитили!
С разрывающимся от паники сердцем я вслепую ползу к двери. Снаружи слышен шум дорожного движения, голоса проходящих мимо… Отчаянно шаря руками по дверце, я ищу ручку.
Но никакой ручки внутри фургона нет.
Я со всех сил ударяю о стенку кулаками и обнаруживаю, что она покрыта толстой мягкой обивкой. Мои удары производят не больше звука, как если бы я колотила подушку. Я начинаю отчаянно кричать – неужели может быть, что никто не видел, как меня похитили и затолкали в машину при свете дня, в центре города? Но все происходило так быстро, а лондонцы поутру так спешат по своим делам, занятые исключительно собой и тем, чтобы не опоздать, что ничего вокруг не замечают… или даже не хотят замечать. У моих родителей нет никаких шансов узнать, что со мной случилось, куда я пропала!
Я лихорадочно копаюсь в сумке, выхватываю телефон. Экран зажигается, но сигнал отсутствует! Как же так, я в центре города, не может такого быть! Но тут меня накрывает осознанием, что обивка фургона, должно быть, сделана из материала, глушащего спутниковый сигнал. Осознавая, до какой степени хорошо подготовились мои похитители, я паникую еще сильнее, хотя не представляла, что такое возможно.
Снаружи слышится приглушенный крик, а потом мощный удар в стенку фургона, сотрясающий весь автомобиль, как если бы в него с силой врезалось что-то тяжелое… или кто-то тяжелый. Новые крики, вопль боли…
На миг все затихает, я слышу только грохот крови в ушах и собственное частое оглушительное дыхание. А потом дверь рывком открывают снаружи, и я моргаю от внезапного света. Обрамленный проемом, передо мной стоит парень в синей бейсболке – и он протягивает мне руку в темноту.
Замешкавшись от страха, я отшатываюсь.
– Верь мне, – произносит он с американским акцентом – мягко и успокаивающе. – Твоя жизнь – моя жизнь, как всегда.
Его слова пугают меня, я ничего не понимаю, однако же выбирать тут особо не из чего, и я хватаюсь за его протянутую руку.
7
Я вижу происходящее словно бы со стороны… извне и сверху. Верховный жрец возвышается надо мной, над моим простертым беспомощным телом, распятым на жертвеннике. Он высоко вознес ритуальный нефритовый нож и неподвижно ждет, когда последние лучи солнца угаснут. Но за несколько мгновений до того, как нож вонзится мне в грудь, один из младших жрецов с лицом, скрытым маской, выхватывает из-под мантии черный обсидиановый кинжал и вонзает его зазубренное лезвие в грудь самого Верховного жреца!
Я тут же выхожу из транса, душа возвращается в тело, и я прерывисто, жадно вдыхаю воздух, воняющий сернистым дымом. Этот горький и едкий запах проникает мне в ноздри, в ушах дрожит рев проснувшегося вулкана. Задыхаясь от ужаса, я отшатываюсь, когда человек в маске резко протягивает мне свою руку.
– Верь мне, – настаивает он. – Твоя жизнь – моя жизнь. Как всегда.
Я медлю, сама не своя от страха и замешательства, хотя транс и прервался, все равно я боюсь своего таинственного спасителя, не могу ему верить. Но, хотя маска и приглушает его голос, я отчетливо слышу язык моего клана Омитль.
– ПРЕДАТЕЛЬ! – успевает яростно выкрикнуть жрец, корчась на земле под статуей головы бога. Он пытается схватиться за кинжал, черное лезвие которого глубоко погружено ему в грудь, лицо с полосами алой ритуальной раскраски кривится не столько от боли, сколько от бешенства. Мой спаситель сквозь прорези маски смотрит на него сверху вниз:
– Чтобы стать предателем, надо изначально быть на твоей стороне. А я никогда не был твоим человеком, Танас.
Когда он называет истинное имя души жреца, в угольно-черных глазах того вспыхивает искра узнавания.
– Так это ТЫ! – рычит он, корчась в попытках подняться. – А я-то думал, что навеки избавился от тебя!
– Как видишь, не навеки. – С этими словами мой спаситель ударом ноги отшвыривает служителя, все еще удерживающего меня, и тот кубарем катится вниз по каменным ступеням пирамиды. А потом он срывает с лица маску ягуара и, отшвырнув ее подальше, снова протягивает мне руку, выкрикнув:
– Дзианья, это я!
Глаза мои расширяются. Я в единый миг узнаю его прекрасное смуглое лицо, покрытое узорами племенных татуировок.
– Некалли! – выдыхаю я, единым движением вырываясь из рук оставшихся двух младших жрецов, остолбеневших в смятении, и бросаюсь в объятия юного воина, бывшего моим лучшим другом с самых ранних моих лет, сколько я себя помню.
Внизу царит чудовищный хаос. Вулкан ревет, извергая потоки лавы, магма летит клочками, как метеоритный дождь, осыпаясь на землю с черного, как чрево преисподней, небосвода. На площади у подножия пирамиды люди племени Тлетл мечутся в ужасе и ярости. В ужасе перед гневом их огненного бога – и в ярости на проникшего в их стан чужака, который похищает жертву прямо с алтаря. Гневная толпа, испуская беспорядочные крики, уже образовала подобие отряда и начинает штурмовать склоны пирамиды.
Некалли лихорадочно оглядывается, прикидывая наилучший путь бегства, но тем временем Танас, простертый возле статуи, начинает поразительным образом приходить в себя. Смерть не берет его. Сил ему придает дух ягуара-оборотня, и жрец умудряется вырвать обсидиановый клинок у себя из груди. Из раны струится кровь, черная, как расплавленная смола. Жрец медленно поднимается на ноги и бешено кричит, указуя на Некалли рукой:
– УБИТЬ ПРЕДАТЕЛЯ!
Двое мускулистых стражей, опомнившись, обнажают свои клинки – деревянные лезвия их по краям утыканы острыми осколками обсидиана, однако Некалли так просто не возьмешь: он хватает один из факелов, горящих вокруг идола, и защищается им от противников, как мечом. И хотя ему удается отбивать атаки обоих охранников, один из младших жрецов – урод с удлиненным деформированным черепом – нападает на меня со спины и заламывает мне руки. Второй младший жрец подхватывает с пола святилища нефритовый нож и заносит его, чтобы вонзить мне в грудь. Глаза его – две ямы, полные абсолютным безумием.
– Я закончу обряд за вас, мой господин! – вопит он и без перехода приступает к страшному ритуальному песнопению: – Рура, ркума-а, ра-ар ард рурд…
Я бьюсь в его руках из последних сил, выкручиваюсь и визжу, как дикая кошка, но мне не вырваться. Но тут – за миг до того, как кинжал вонзается мне в сердце, – с неба падает кусок оплавленного вулканического камня и ударяет его в голову, пробивая в нем дымящуюся дыру. Жрец с воплем падает и корчится у моих ног, воняя паленым волосом. Второй жрец – тот, что держит меня, – в ужасе ослабляет хватку: достаточно для того, чтобы я смогла с силой откинуть голову и ударить его затылком в нос. Я свободна! Развернувшись, я резко толкаю его в грудь, и он, побалансировав несколько мгновений на краю обрыва, падает вниз, прямо в разверзшееся под святилищем озеро лавы.
– Это тебе за Мецтли! – ору я ему вслед, пока вопль младшего жреца утихает в пузырящемся жидком огне.
Я разворачиваюсь – что там с Некалли? Юный воин тем временем, оказывается, умудрился сильно обжечь руку одному из стражей, так что тот от боли выронил меч. Следующим броском вперед Некалли поджигает тунику противника – и здоровенный воин, визжа от боли, как свинья, бросается бежать прочь, на бегу срывая пламенеющую одежду.
Но второй страж ловчее и быстрее первого – и явно лучше управляется с мечом. Он сумел верным ударом перерубить факел в руке Некалли, и тот остается перед ним безоружным. Бешено размахивая клинком, воин бросается на юношу и яростно теснит его к обрыву, намереваясь скинуть в озеро лавы. Вот мой защитник уже на самом краю, и отступать ему больше некуда. Он взмахивает руками, стараясь удержать равновесие на краю пропасти, и притом уклоняется от взмахов меча. Еще мгновение – и враг точно снесет ему голову или же сбросит вниз…