День да ночь
- Верно, - подтвердил Лихачев. - Удостоверяю, как свидетель. Я тогда за машиной прятался, но все видел. Самоходный одноэтажный дом с громадным орудием. А на чердаке зенитный пулемет. И прямо на нас двигается. Те танки, что помельче, на другие орудия примериваются, А этот прямо на нас прет.
- Да, прет эта махина прямо на нас, - продолжил Опарин. - Я смотрю на нее и думаю: если допрет, запросто раздавит пушку. И ребята разбежаться не успеют. Совсем фрицы обнаглели. Прицелился я и влепил этому нахальному "тигру" прямо в лоб. Подкалиберным. А - рикошет, и ему хоть бы хны. Как тут в танковую мать не выразиться. Я выразился и второй снаряд, под башню. Хорошее для снаряда место. Опять рикошет.
- Это такой способ стрельбы, - на всякий случай объяснил писарям Лихачев, - чтобы напугать противника, но, упаси боже, не испортить танк.
- Ты бы помолчал, - осадил его Опарин. - Мешаешь.
- Больше не буду.
- Я ничего умней придумать не могу, - продолжил Опарин, - и стреляю в третий раз. Три раза подряд подкалиберными, самыми смертельными для танка снарядами. А он прет недуром. И стрельба моя ему, видимо, надоела. Смотрю, поворачивает в мою сторону ствол. А диаметр ствола - во!
Опарин руками показал, какой диаметр ствола пушки у "тигра". Это, пожалуй, было несколько больше, чем на самом деле, зато впечатляло.
- Мне не по себе стало, - Опарин посмотрел на свои руки, отмерявшие диаметр ствола, и покачал головой. - Из такой большой пушки с одного раза можно убить весь расчет. Только хрен ему - промазал! Но не останавливается, ползет все ближе. А я стою перед прицелом на коленях и думаю, что если он с такого расстояния выстрелит еще раз, то третий раз ему стрелять не понадобится.
- Прошу прощения, - вежливо вмешался Лихачев. - Но требуется внести ясность. На коленях Опарин стоял не из религиозных побуждений. Когда стреляешь из сорокопятки, для того, чтобы прицелиться, на колени надо стать непременно. Это конструкторы так придумали. Какие у них, в этом отношении были соображения, широкой общественности неизвестно.
- Это верно, - подтвердил Опарин. - Пушка маленькая и прицелиться можно, только если на колени станешь... Да, стою я на коленях и соображаю, что делать. Броня такая, что не прошибешь. А когда на тебя такая громадина ползет, соображается плохо. Но сообразил! Есть у этой махины место, где броня полностью отсутствует. Туда и надо вложить снаряд. Целюсь прямо в канал ствола. У сорокапятки снаряд мелкий, а у тигриного орудия канал ствола широкий, как форточка. И влепил я свой снарядик тютелька в тютельку, куда надо. А он в этот момент тоже выстрелил. И наши снаряды там у него, в стволе, встретились. Мой маленький заклинил его "чемодан", и тот никак не может выбраться. Застрял намертво. Ни вперед, ни назад. Что тут началось... Настоящее кино. Он и подпрыгивает, и башней трясет, и стволом из стороны в сторону мотает, хочет мой снаряд вытолкнуть. Но ничего у него не получается. Застряло там все намертво, веди теперь танк в ремонтную мастерскую. Тут он по-настоящему рассердился на меня и как попрет на самой высокой своей скорости. Но теперь я спокоен. Стрелять он не может, а с близкого расстояния я ему и гусеницы сосчитать могу. Шарахнул - правой гусеницы нет! Растянулась по земле, как змея ядовитая. Дрожит от злости, но сделать ничего не может. И "тигр" без этой змеюки, ни вперед, ни назад. Завертелся на одном месте, как собака, если ей к хвосту рака прицепить. "Ну, - думаю, - пусть теперь вертится, гад, пока у него горючка не кончится". Решил попросить ребят присмотреть за "тигром", а самому сходить к пехоте, может, парой гранат разживусь. Грохну его гранатами, и все кино. Только не успел я сходить. Потому что от унижения, которое я ему причинил, он чокнулся и сделал такое, что ни один нормальный танк себе никогда не позволит. Сбросил вторую гусеницу и попер прямо на меня, на самих колесах.
Рассказать, как разворачивались события дальше, Опарин не успел. Прервал Афонин:
- Командир проснулся. Сюда идет. И вроде бы злой.
Опарин кивнул головой: "Понял, мол, все будет в порядке" - и продолжил:
- А я до сих пор не знаю, как его остановить. И спросить не у кого. И посоветоваться не с кем. Сколько раз рассказываю, но как раз на этом самом месте, всегда кто-нибудь из начальства приходит и начинает наводить порядок. Наверно только после войны все точно выложу... А сейчас - извините. Сейчас нам всем сержант Ракитин фитиля вставлять будет.
* * *
Ракитин проснулся от головной боли. Полежал немного, старался не шевелиться. Но боль не проходила. Охватило обручем голову и жало со всех сторон. А спать хотелось больше прежнего. Чувствовал, что спал всего полчаса, не больше. Значит еще полчаса у него в запасе. Это хорошо. Еще полчаса поспит, и голова болеть перестанет. Должна перестать. И нечего дергаться. Приказал Лихачеву, чтобы через час разбудил. Разбудит вовремя. По привычке глянул на часы и не поверил: три часа прошло. Не могло такого быть! Ведь только прилег. Протер глаза, уставился в циферблат. Все точно: три часа. Ракитина как пружиной подбросило. Что же получается? И вскипел. От беспокойства, что еще много надо сделать до ночи, и от того, что Лихачев не разбудил. А больше всего, наверно, от того, что болела голова. С пилоткой в руке, не застегивая воротничок гимнастерки, выпрыгнул из кузова машины.
Солдаты сидели кружком, слушали Опарина, посмеивались.
- "Врежу по полной! - решил Ракитин. - Лихачеву в первую очередь. Совсем разболтался. Во вторую - Опарину. Тут копать да копать, а они расселись и ржут как жеребцы. Весело им. Сейчас еще веселей станет".
Солдаты замолчали и встали. Видели, что командир зол на весь белый свет. Но вины за собой не чувствовали и не могли понять, чего он кипятится. Если из-за того, что не разбудили, так для него же и старались. Хотели, чтобы отдохнул.
- Почему не разбудил! - сержант уставился на Лихачева злыми глазами. - Тебе что было приказано?!
- Разбудить через три часа! - деревянно отрапортовал Лихачев, глядя на командира ясными глазами.
Опарин и Афонин переглянулись. Злиться из-за того, что ему дали поспать... И оба решили, что это он напрасно.
- Через час я тебе приказал!
- Никак нет! Через три часа! - Не мог Лихачев заложить Опарина, который не велел будить сержанта.
- Забыл, а теперь оправдываешься! Вот я тебе врежу за забывчивость твою!
- Через три часа, товарищ сержант! - упорно стоял на своем вытянувшийся в струнку Лихачев.
- Опарин! Через сколько я приказал разбудить?! - хорошим командирским голосом продолжал добываться истины Ракитин.
- Через три часа! - громко и четко, как этого требует устав доложил Опарин.
Глотка у него была покрепче ракитинской. Всем показалось, будто в воздухе что-то прошумело, как бывает, когда пролетит над головой тяжелая мина. Дрозд даже пригнулся и втянул голову в плечи. А Бабочкин с возросшим уважением посмотрел на Опарина.
" Сговорились они, - понял Ракитин. - Все хороши!"
- Сидим! Сачкуем! Кто копать будет?! - Продолжил он "врубать", сменив тему. - Дядя копать будет?!
- Плановый перекур! - доложил Опарин. - Укрытие для машины готово более чем наполовину!
Ракитин глянул: и верно укрытие для "студера" почти готово. Только сейчас дошло, что сорвался. Все из-за головной боли. Как начался день неудачно, так он и продолжался.
А тут еще Афонин. Поглядел на сержанта с участием и спросил:
- Может, приснилось что страшное? - Потом посоветовал: - Так ты все, что мерещится, близко к сердцу не принимай. Сон, он сон и есть.
"Ставят на место, - беззлобно подумал Ракитин. - Они тут вкалывали, а я спал. И наорал зря... А что он мог теперь сделать? Не извиняться же перед солдатами. Такое ни одному сержанту даже присниться не может. Прав или не прав, а извиняться перед подчиненными сержант не должен. Потому что он все равно прав. На том и армия держится.