"Фантастика 2025-132". Компиляция. Книги 1-26 (СИ)
Он обильно жестикулирует, то хлопая отца по плечу, то лохматя мою макушку, и, в общем, нетрудно понять, что мужчина искренне рад нас видеть. Приходит даже дурацая мысль, что поведение дяди Пети совершенно щенячье, и не хватает только, чтобы он от восторга описал нам брюки.
Помня, что он ветеран, фронтовик и хороший, проверенный друг отца, я гоню эти мысли прочь, но дядя Петя взрывается таким фейерверком совершенно ребяческих эмоций…
«Ну правда же, щенок! Худой, длиннолапый, неуклюжий, напрыгивающий на друзей с отчаянным весёлым тявканьем!»
… хотя отец ведёт себя немногим более сдержанно.
Слушая отцова друга, успеваю вертеть головой по сторонам, замечая огромное количество строек, здесь же, вперемешку, бараки, кучи строительного мусора, симпатичные дворы и огромное, просто невероятное количество детворы, и совершенно неожиданно — коза, да не просто так, а бегающая с детворой! Впрочем, особо глазеть не получается, потому что дядя Петя, кажется, везде одновременно, всё время в орбите моего внимания, и говорит, говорит…
Радость старых друзей каким-то образом передалась и мне, и хотя я решительно не помню дядю Петю, он и в самом деле воспринимается близким и давно знакомым другом семьи.
— Вот здесь, по мосточкам… — засуетился он, показывая дорогу, — Там дальше перекопали, не пройти!
— Погодите! — посулил он нам, перейдя канаву, — Здесь такой район будет — закачаешься! Видали — строят?! А!? И нам квартиру обещали, не далее чем через пять лет!
Петляя между канав, бараков и закоулков мы подошли к большому, но сильно осевшему двухэтажному дому, во дворе которого, между вековыми деревьями, стоят несколько старых сарайчиков, а у подъезда — потемневшие от времени лавочки.
— Вот, — с гордостью сказал дядя Петя, широким жестом поведя рукой и любовно озирая дом и дворик хозяйским взглядом, — Шик, а? Место — лучше не придумаешь! Не центр с его толкучкой, но и не у чёрта на куличках! А соседи…
— Да! — спохватился он, — Пошли уже!
— Доброе утро, Леночка! — зайдя в подъезд, громко поздоровался он с мелкой, лет трёх, девчушкой, выскочившей из открытой двери на первом этаже. Застеснявшись, та забежала обратно, но обернувшись, я успел увидеть любопытную мордашку в окружении светлых кудряшек, выглядывающую из двери.
— Дядя Ваня! — навстречу отцу вылетел мальчишка лет семи или восьми, притормозив в последний момент и степенно протягивая руку. Отец, засмеявшись, пожал её, а потом, подхватив, подбросил его вверх, почти до самого потолка, заканчивающегося как бы не на уровне баскетбольного кольца.
— Ванечка! — выступила вперёд женщина лет сорока, некогда, очевидно, очень красивая, а сейчас сильно умотанная даже не возрастом, а жизнью. Расцеловавшись с отцом, а потом и с мамой, она на миг прижала меня к груди, потом отстранила, расцеловала и снова прижала.
— Совсем взрослый, — сказала она так, что я не понял, рада она этому факту, или опечалена, что годы быстро пролетели. В коридоре толпятся любопытствующие соседи, благо, по дневному времени их немного. Пара старух, немолодая женщина с оплывшим, уксусным, неприятным лицом, да некрасивая широкоскулая молодуха с торчащим пузом и годовалым малышом на руках.
— Проходите… — приглашает тётя Лена, тесня соседей по коридору, завешанному, как водится, всякой всячиной — от тазов и жестяных корыт, до гитары со сломанным грифом, погрызенной временем одежды и ухоженного велосипеда явно трофейных времён.
Коридор, изначально очень широкий, с годами, заставленный у стен разномастными комодами, сундуками и ларями, завешенный по стенам всяческим скарбом, сузился до совершенно неудобных размеров. Двое могут разминуться свободно, но нужно следить, чтобы не задеть угол комода или нависающий над головами таз.
— Рада, очень рада… — сообщает нам молодуха, нянькая годовасика и показывая в улыбке отменные, кипенно-белые, но несколько лошадиные зубы.
— Дядя… — тут же переключилась она на ребёнка, — скажи дя-дя…
Ребёнок, хмуро посмотрев на нас, засунул было палец в рот, но, передумав почти тут же, басовито заревел, натужно покраснев лицом.
— Савеловы, значит? — репейником прицепилась к матери одна из старух, мелко кивая головой и снова спрашивая на все лады одно и то же.
Справа от входа большая кухня, откуда тянет запахами выпечки, кипятящегося белья, кислой капусты. Выпечка доминирует, но ребёнок, поревев, добавил в эту нотку совершенно другие ароматы, густые и тяжёлые.
— А-а… Савеловы! Приехали всё-таки, значит, — констатировал вышедший из уборной дед, вставший у двери в шлейфе соответствующих запахов, и протянувший руку отцу, — Митрофан Степаныч, значит! Будем знакомы!
— У меня отгулов накопилось — во! — повествует тем временем дядя Петя, чиркая себя по горлу ребром ладони и для верности выпучивая глаза, — Вот я и сказал мастеру…
— Проходите, проходите…
С нескрываемым облегчением ввалился в комнату Левашовых и отошёл чуть в сторону, освобождая вход и приваливаясь спиной к тряпичному ковру на стене. В коридоре ещё толкучка, то характерное броуновское движение, бестолковое и утомительное, каким и сопровождается обычно поход в гости в первый раз в нынешнее время.
— … Савеловы, значит? — снова слышу я из коридора, но наконец, в комнату вошёл отец с другом, а чуть погодя и все остальные. Комната, и без того заставленная разносортной старой мебелью, делящей её на закутки и зоны, разом стала ещё меньше.
— Здесь мама… — тётя Лена неловко представила нас старухе с истлевшими бессмысленными глазами, лежащей на кровати в узком закутке слева от входа. Помещается там только низкий топчан, табурет и несколько широких полок над кроватью, содержимое которых мне в полумраке не удалось разглядеть. Зайдя в свою очередь, и неловко поздоровавшись с парализованной женщиной, я вышел оттуда с чувством тягостного облегчения.
— Вот здесь у нас Танин уголок, — слышу голос тети Лены, показывающей матери комнату, — и вот смотри, какую она себе ночнушку…
Они перешли на шёпот, смешки и фырканье, как это часто бывает, когда говорят о всяких женских штучках, о которых, вроде как, неприлично знать мужчинам. Ну-ну…
Усмехнувшись уголком рта, послушно следую за младшим Левашовым, устроившим мне экскурсию по комнате. Как это и положено в таком возрасте, он всё время сбивается то на вопросы, то на рассказы о каком-то Борьке, о сестре, которая сейчас в пионерлагере, и о том, что он непременно будет лётчиком!
Полюбовавшись видами из окна, стеклянными шариками и коллекцией значков Егора, открытками Тани, в сотый, наверное, раз, наглаженный по голове с упоминанием каких-то подробностей из детства, я почувствовал себя здесь совершенно своим — так, будто и в самом деле рос по соседству.
— К вечеру пироги будут, — сообщила нам тётя Лена, прибежав из кухни и на ходу вытирая руки о перекинутое через плечо полотенце, — а пока так, состряпала, из того, что было!
— Да, — вспомнила мама, — нам же умыться надо!
— Точно! — всплеснула руками тётя Лена, — Да вы же ещё и с дороги! Я ж с соседями договорилась, как раз и помоетесь!
Обсуждая разом несколько тем, женщины, решив пустить меня первым, собрали чистое бельё и полотенце.
— Митрофан Степаныч! — застучала в дверь ванной тётя Лена, — Вы снова там?!
— Да вот живот… — отозвался тот надтреснутым голосом, кряхтя, — сейчас выйду! Только вы того… не слишком задерживайтесь! А то я того… в штаны могу.
Ванная комната большая, с местами облетевшим кафелем, сифонит через вытяжку совершенно лютым образом, но после Митрофана Степаныча это за благо!
— Вот наше мыло, — поясняет тётя Лена, — мочалка…
Угукаю, и, выпроводив её за дверь, быстро раздеваюсь, включая зафырчавшую воду. Намыливаясь, глазею по сторонам, но не медлю, памятуя о штанах Митрофана Степаныча.
Ванна большая, роскошная, с львиными ножками, и кажется, размером несколько больше привычных. Если бы не облупившаяся эмаль и бомжеватого вида антураж, роскошь!
А так… везде какие-то обмылки, будто пожёванные козами мочалки, сушащиеся полотенца и пелёнки, бритвенные принадлежности, офицерский ремень. Над унитазом, с высоким, под самый потолок, бачком, подписанные сидушки, числом семь штук, по одной на комнату, и аккуратно нарезанные квадратики газетной бумаги в картонной коробке на полочке.