"Фантастика 2025-132". Компиляция. Книги 1-26 (СИ)

— Здорово, Захар! — отец жмёт ему руку, — Илья, Санычь…
Следом за ним рукопожатиями с мужиками обменивается дядя Витя, потом я, и выходит какая-то нелепая, но забавная пародия на встречу правительственных делегаций. Улыбаюсь непроизвольно, и мужик в телогрейке, восприняв это на свой счёт, подмигивает приятельски.
— Аркадьич, ты не подумай, — оправдывается один из гегемонов, с перевязанной рукой, выставляя её вперёд, — тверёзый был! Стакашок с утра, стакашок в обед… а так ни-ни! Ты ж знаешь, я на работе не пью [19]!
  
Отец на это утверждение только усмехнулся, смолчав, и покалеченный зачастил что-то в своё оправдание, вываливая кучу ненужных и очень сумбурных подробностей.
— Да, Иван Аркадьич! — влез третий, живо блестя глазами и пыхая папироской, — Я в больничку заходил с утра, так с Нинкой пересёкся, а ты ж её знаешь — такая сплетня!
— Ну да, — со сдержанной иронией согласился отец, — она та ещё сплетня.
— Вот! Так о чём я… — потерялся было рассказчик, — А! Поножовщина эта, чтоб её…
Он живо, вдаваясь в ненужные подробности и высказывая предположения, поведал о последствиях вчерашней поножовщины, смакуя ненужные подробности.
— … а кровищи! Вот те крест… — но вместо того, чтобы перекреститься, работяга сплюнул себя под ноги, — я свинью в деревне резал, так меньше крови было!
— А этот, который убийца… — вклинился тот, который на работе не пьёт, постоянно поправляя вытертый на локтях пиджак.
— Да! — перебил его верующий, — Увезли голубчика! С утра! Специально за ним катер присылали! Как что другое, так хер вам по всей…
— Кхе… — предупреждающе кашлянул трезвенник, косо глянув в сторону распахнутого окна на первом этаже.
— Да что ты меня одёргиваешь?! — взвился крещёный, но повозмущавшись недолго, продолжил рассказ, — С милицией, в общем! Говорят, жить будет, но херово! По всей строгости его…
Показав пальцами решётку, он для убедительности прислонил их к лицу, придав ему тоскливое выражение и зачем-то выпучив глаза.
— Да и сам покалечен, — чуть успокоившись, добавил он, — Левой теперь что есть, что нет! Сухожилия в нескольких местах перерезаны так, что амба!
— Яйца только почесать, — проворчал третий, перекинув папироску в другой угол рта и усмехаясь чему-то своему.
— Ну да, — согласился креститель, — или помахать кому. С трибуны, ха-ха! Да! Ливер, говорят, тоже задет. Вырезать что-то будут.
— Да и чёрт с ним, — постановил дядя Витя, — поделом!
Потянув за простецкую железную ручку двери, собранной из толстых лиственничных досок и дивно украшенных резьбой, отец вошёл контору, придержав для нас вход. Клоны тракториста остались снаружи ждать чего-то, перейдя с разговоров о поножовщине на международную политику и футбол, обильно перемежая разговор междометиями.
— Ноги! — ненавистнически завопила на нас какая-то облезлая тётка в синем халате и неопрятном платке, из-под которого выбиваются изрядно сальные космы, выпрыгнув из-за стоящего в углу кривого пожелтелого фикуса внушительных размеров, торчащего из старинного деревянного бочонка, стянутого металлическими обручами. Мне почему-то показалось, что этот фикус вместе с кадкой — историческая реликвия, практически наследие.
Возможно, некогда он стоял в купеческом доме, а потом, после Революции, начал путешествовать по советским учреждениям, иногда оказываясь в квартире какого-нибудь советского служащего. Потом снова — обыски, аресты… и растаскиваемое, то бишь конфискованное имущество, возвращалось в помещения, где пахло пыльной бумагой, чернилами и доносами.
— Ходют и ходют… — яростно забубнила уборщица, замывая за нами следы шваброй, с намотанной на неё куском грязной и ветхой мешковины, с ожесточением тыча по ногам, — Я, што ли, за вами должна…
Подавив напрашивающийся ответ, отшагнул от неё в сторонку, с любопытством осматриваясь вокруг. Люстра на потолке, у которой горят только две лампочки, освещает только центр холла, а по углам, несмотря на окошки по обе стороны двери, царит неверный полумрак.
Под ногами крашеные свежим суриком половые доски. Слева от входа большое, но несколько облупившееся зеркало в старинной бронзовой раме, цена которому лет через полста — квартира на окраине Москвы. Под зеркалом, будто для контраста, продавленный дешёвый диванчик, просящийся на свалку. Рядом — бюстик Ильича на деревянном постаменте, выкрашенном бронзовой краской.
Вдоль стен по обе стороны около дюжины венских стульев разной степени ушатанности и потёртости.
Справа от входа простенький письменный стол, на изрезанной поверхности которого лежит стопка бумаги, образцы заявлений на все случаи жизни, и чернильница с деревянными ручками времён Древнего Египта.
На стенах — портреты бородатых Пророков Коммунизма, каких-то вовсе незнакомых персонажей, глянцевого, ещё не старого, Брежнева, и в этой же компании — несколько классиков русской литературы, выглядящие так, будто им неуютно.
Несколько стендов в деревянных рамочках, выкрашенных в красный цвет, где под треснувшим стеклом пыльные, пожелтевшие от времени акты, постановления и прочая бюрократия. Здесь же стенгазета, оформленная от руки каллиграфическим почерком, обещающая догнать, выполнить и перевыполнить, клеймящая позором американскую военщину и бичующая отдельные (так и было написано) недостатки, ещё не искоренённые в советском обществе.
В центре холла, отнимая и без того невеликое пространство, деревянная лестница, разветвляющая посередине на обе стороны. Под ней — каморка с приоткрытой дверью, где виднеются вёдра, швабры и прочая клининговая аппаратура. Рядом какая-то эмалированная металлическая штуковина, напомнившая мне медицинский символ, разве только без змеи.
— Акулина Никитична! — раздалось сверху, и по скрипящей лестнице весьма бойко спустился лысоватый толстячок в несвежем костюме, с сероватым, нездоровым лицом инфарктника и в толстых, уродливых роговых очках, — Вы-то мне и нужны!
— Аркадьич? — непонимающе сощурился толстячок, подходя поближе и одаривая потным рукопожатием всех по очереди, — Это хорошо, что ты сам пришёл! Зайдёшь потом, распишешься в журнале.
— Да, Акулина Никтична… — он снова повернулся к уборщице и кашлянул раз, другой, — Да что ты…
Он начал смачно собирать мокроту в горле, и меня затошнило. Ничуть не смущаясь, нас, толстячок начал харкать в эту чашу, и…
… ни отец, ни дядя Витя, ни эта бешеная тётка, не увидели в этом ничего удивительного…
К горлу подкатил комок, и я поспешил отвернуться, пока не вырвало.
Снова скрип… краем глазу вижу участкового, спускающего сверху с папкой под мышкой…
… острый, очень нехороший взгляд… и в моей душе появляется тягучая опаска.
«— Чёрт…»
  
Глава 9
 
Адреналин
 
С утра будто и не рассветало, солнце даже не пыталось выглядывать из-за низких свинцовых туч, лежащих, кажется, прямо на крышах бараков так, что до них можно добросить камень. Если бы не радиоточка на кухне, из которой транслировалось что-то бодрое и утреннее, то можно подумать, что на дворе глубокая ночь.
Мама, то и дело озабоченно поглядывая в окно, и вставляя иногда словечко-другое в разговоры собравшихся на кухне женщин, быстро собрала мне на стол, мимоходом погладив по голове. Ковыряя вилкой омлет из яичного порошка, и таская по очереди капусту и грибы из стоящих напротив меня тарелок, особо не вслушиваюсь в разговоры, потому как самочувствие у меня под стать погоде.
Аппетита нет, поэтому ем через силу, иначе мама расстроится. Она и без того постоянно хлопочет по хозяйству, пытаясь хоть как-то улучшить наш убогий быт и приготовить что-то достойное из того убогого набора продуктов, что можно достать в посёлке. Очень расстраивается, что не всегда получается кормить нас вкусно, ставя это в вину себе, а не советской торговле, как следовало бы.
  
В магазине у нас стабильно только дешёвые, серые, расползающиеся при варке макароны, перловка, грязный рис, пшено, гороховый концентрат, несколько видов консервов, один или два вида дешёвой колбасы, сгущёнка, кисель в брикетах, яичный порошок и карамельки двух видов — с обёрткой и без. Да… как я мог забыть пряники!