До нескорого, она же

Дверь была приоткрыта, но я все равно постучалась.
Хотя и прекрасно помнила, что дальше – летняя кухня, и бабушка с дедушкой меня не услышат, если даже захотят. Но наглости войти внутрь не хватило.
Минута, две.
Ещё пара ударов – и я уже подумала уйти, но дверь распахнулась шире, и из-за нее выглянула бабушка с пучком седых волос, укрывающаяся шалью. Бабушка, до сих пор не потерявшая своей статности, гордо держащая подборок и не опускающая голубые глаза, когда-то любящие, теперь опустошенные. Она все знала. Все, все, все. Даже больше, чем я.
Моя бабушка.
В моих воспоминаниях она всегда была совсем молодой и веселой.
Мы несколько секунд смотрели друг на друга, пока она не спросила тихо, не веря самой себе:
– Яна?..
– Я должна была вернуться. Давно. – И покорно склонила голову: – Здравствуй, бабушка.
Она мгновенно потеряла всю свою невозмутимость и, выйдя из-за двери, обхватила меня за плечи. Я обняла бабушку в ответ, склонив голову… и впервые в своей жизни услышала, как она плачет.
***
Это очень было похоже на те посиделки, которые мы так любили в детстве. Чай, мед, сладости. Бабушка – и даже дедушка, не проронивший ни слова. Вопросы, улыбки. Бессмысленные и глупые.
Я хотела бы поверить, да не могла.
Слишком широкая пропасть.
Мы просидели до вечера, а потом я проснулась. Попрощалась с бабушкой, кивнула дедушке. И ушла, не обещая вернуться и думая о том, что лучше бы я не возвращалась.
Это был сон, и он забыт.
А я снова одна.
Так я решила.
Я вернулась в город только к утру, половину ночи просидев на вокзале. Вернулась – и отправилась в квартиру, надеясь, как в прежние времена, что не застану там отца. И не застала.
Выпила кофе, покормила хомяка.
И задумалась.
Конечно, я не могла не попрощаться.
Я просто обязана была поставить точку, чтобы разрушить все надежды.
Магпочта, вернувшаяся к своей хозяйке почти сразу, покрылась слоями пыли… и правильно. Сдув верхний слой, я приоткрыла крышку и обнаружила в ней несколько писем. Не прочитав ни одного – неинтересно – отправила их в мусорное ведро. Может быть, отец окажется любопытнее менее и извлечет их оттуда. Может, и нет.
Из худой стопки я вынула лист белой бумаги.
Взяла карандаш.
И чуть отклонила голову назад, чтобы на письмо не упали бегущие из глаз слезы.
«Поверь мне хотя бы однажды.
Если любят, то верят. Или мы не говорили о любви?
Я никому не нужна (вчера окончательно в этом убедилась), и мне это нравится. Поэтому я очень не хочу, чтобы ты вдруг придумал себе что-то в этом духе. Что я в тебе нуждаюсь и тому подобное.
Живи. Дружи. Люби. В мире так много прекрасных белых волшебниц – и простых девушек тоже. Простые девушки даже лучше. Только представь… Твоим детям не суждено будет пройти все те испытания, которым подвергаемся мы. По-моему, это не самый плохой вариант.
Я теперь не играю в «может быть».
И в «если вдруг» тоже.
Но, когда мы встретимся вновь, просто пройди мимо меня, как это сделала я. Договорились? Пусть это будет моей последней просьбой.
Я знаю, что у тебя все получится.
А я многое знаю.
И дружеский совет: меньше верь в людей, потому что они могут ошибаться.
Не жду.
Не люблю.
Не целую.
До нескорого,
она же».
Думаю, Ярослав сам поймет, кто это такая – она.
Быть может, и по той слезе, что я все-таки проронила.
Конец второй части.