"Фантастика 2025-123". Компиляция. Книги 1-32 (СИ)

— Но почему ты? — возмутился Лоут.
— Ты же не умеешь управлять самолетом.
— Можно подумать, что ты умеешь!
— Наш институт, помимо прочего, занимался разработкой компьютерных тренажеров для армии. Я налетал больше ста часов на симуляторах.
— Так то были всякие истребители-бомбардировщики, а не такие драндулеты.
— Нет, там можно было задать самые разные конструкции. Конечно, в точности такой не было, но я знаю, как ведет себя в воздухе тихоходный биплан. Послушай, Лоут, если ты в первом же полете разобьешься, мне будет не хватать не только тебя, но и нашего самолета.
  
В конце концов он согласился. Мы залили баки и выкатили аэроплан на плато.
Погода, остававшаяся ясной и солнечной уже много дней, заметно переменилась. Ветер вздымал клубы пыли и гнал в сторону океана тяжелые низкие тучи.
— Похоже, буря собирается, — озабоченно сказал Лоут. — Может, отложим?
— Ничего страшного, — нетерпеливо отмахнулся я. — При встречном ветре взлетать легче. Грозы еще нет; сделаю пару кругов и вернусь.
Лоут покачал головой, но не стал спорить. Мы развернули самолет хвостом к океану. Я сел в кресло и положил руки на несложные рычаги, а Лоут принялся раскручивать винт. Я чувствовал, как самолет вздрагивает от порывов ветра; казалось, он тоже трепещет от нетерпения.
И вот мотор пару раз чихнул, зафыркал и наконец заработал. Лоут отскочил в сторону. Я вывел ручку газа до максимума. Машина покатилась по плато, постепенно набирая скорость. Ветер швырял песок мне в лицо; я запоздало пожалел об отсутствии очков, которыми пользовались пилоты подобных аппаратов восемь веков лет назад. Я оглянулся; Лоут был уже далеко позади, а я все еще не мог взлететь. Но вот, наконец, аэроплан несколько раз подпрыгнул и тяжело оторвался от земли. Я еще подумал, что зря мы заправили полные баки, но уж больно хотелось выжать из машины все, на что она способна.
Я летел! Это было совсем непохоже на компьютерный симулятор или ощущения пассажира воздушного лайнера Проклятого Века; это был настоящий, восхитительно реальный полет, какие прежде я переживал только во сне. И, так же как во сне, мною на какое-то время овладело состояние совершенного счастья, невозможного на земле.
Довольно долго я летел по прямой, удаляясь от океана, и, лишь набрав достаточную высоту, чтобы в случае чего успеть выровняться, дал легкий крен на левое крыло и осторожно начал широкий разворот. Тут я убедился в преимуществе симуляторов. Аэроплан не очень хорошо слушался руля, особенно при боковом ветре; пару раз меня болтануло так, что душа ушла в пятки. Но вот, наконец, частично потеряв высоту, я довершил разворот и устремился на крыльях ветра назад, к побережью. Я даже позволил себе пофорсить и снизился, чтобы пролететь над головой Лоута. Как сейчас вижу его лицо: он прикрывал рукой глаза от пыли и что-то кричал, но я не расслышал. Под колесами мелькнул край плато, и — уже далеко внизу — тяжелые свинцовые волны, разбивавшиеся об отвесный берег белыми фонтанами пены. Я летел над океаном.
Мне показалось, что ветер усиливается; я вдруг подумал, что он может сравняться с собственной скоростью самолета, так что я, подобно пловцу, которого сносит течением, не смогу вернуться к берегу. Я начал плавно поворачивать, но биплан снова развернуло по ветру. Я ругнулся и попытался заложить более крутой разворот, но в этот момент руль направления заклинило.
В первый момент я не очень испугался. Мне казалось, что я еще рядом с берегом и успею поправить положение. Я снова потянул рычаг, а когда он не поддался, сильно дернул. Рычаг рванулся с места неожиданно легко, но на курсе это не отразилось. Я обернулся и с ужасом увидел, что трос, ведущий к рулю, оборвался и болтается в воздухе. Самолет был неуправляем. Сказались столетия, протекшие с момента его постройки.
Уже почти у самого горизонта я увидел берег и крохотную фигурку Лоута у самой кромки обрыва. Мне показалось, что он махал руками, но с такого расстояния я уже не мог разглядеть точно. Таким я увидел его в последний раз.
Ветер нес самолет в открытое море.
  
52
 
Возможно, человек более отчаянный на моем месте устремил бы аэроплан вниз (сохранившиеся рули позволяли это сделать), с тем чтобы искать спасения в воде. Конечно, шансов на спасение в штормовом море в нескольких милях от берега (и притом берега скалистого, грозящего смертью всякому, кто окажется возле него в такую погоду) — шансов этих фактически не было. Но в открытом океане их не было тем более. До соседнего континента тысячи миль; даже если ветер перейдет в ураган, и мой биплан это выдержит, ему не преодолеть и десятой доли этого расстояния. Что, кроме гибели, могло ожидать меня посреди океана, воды которого уже сотни лет не бороздит ни один корабль? Словом, положение было совершенно безвыходным. Так или иначе, я предпочел скорой гибели гибель более отдаленную, и, вместо того чтобы снижаться, еще увеличил высоту, дабы после остановки двигателя иметь еще запас на планирование.
Не знаю, сколько времени длился этот полет и с какой скоростью я летел; у меня не было никаких ориентиров, кроме безбрежного штормового океана. Самолет здорово болтало, и я всерьез боялся, что он развалится. Хлынул дождь, настоящий ливень; потоки воды хлестали мне в лицо (точнее, это я, двигаясь по ветру, настигал их), и в какую-нибудь минуту я вымок до нитки. Периодически ходившие внизу водяные горы озарялись вспышками далеких молний, но ветер нес меня впереди грозового фронта — это был, пожалуй, единственный положительный момент в моем положении.
Наконец настал миг, который неминуемо должен был настать. Двигатель начал чихать и через пару минут заглох окончательно. Вцепившись в рычаги, я планировал вниз. Это оказалось труднее, чем я предполагал; просто чудо, что аэроплан не развернуло хвостом вперед, не бросило в штопор. В какой-то момент я чуть не сорвался в пике, но над самой водой мне удалось выровнять машину почти горизонтально. В следующее мгновение аэроплан зацепил передними колесами пенистый гребень и зарылся носом в следующую волну. Я спрыгнул в воду. Белая пена окатила погружающееся крыло; в последний раз мелькнул над водой хвост с болтающимися рулями, и самолет скрылся в пучине. Последний рудимент цивилизации…
Я сбросил куртку и стащил под водой сапоги, готовясь к новому, столь же очевидно бессмысленному этапу борьбы. В открытом море, где человеку не угрожает опасность быть разбитым о скалы, он даже и в шторм может продержаться достаточно долго. Ведь тело человека легче воды; стало быть, главное — сохранять хладнокровие, правильно дышать и не нахлебаться. Периодически можно отдыхать, ложась на спину. Все это, разумеется, просто в теории; на практике пенные гребни так и норовят захлестнуть тебя, а дождь отнюдь не улучшает положения.
Итак, я продолжал отчаянно цепляться за жизнь. Когда я погибал от жажды и зноя в пустыне, то фактически смирился со своей участью, ибо воля к жизни оставляла меня вместе с силами и ясностью сознания. Теперь же мое физическое состояние было вполне удовлетворительным, и я не прекращал борьбы; однако в мозгу уже шевелилась утешительная мысль, что, как только силы иссякнут, исчезнет и желание бороться за жизнь.
Так прошло несколько часов. Я сел в кресло пилота в середине дня, а теперь уже стемнело. По всему телу разлилась ноющая усталость; вдобавок, несмотря на тропические широты, все время находиться в воде было холодно. Я все чаще сбивался с дыхания и глотал горько-соленую воду; в горле от нее стояла изжога, щипало глаза и в носу. Я понимал, что, по всей видимости, мне осталось еще два-три часа; и, кажется, более всего меня волновала не столько неизбежность гибели, сколько то, что, по моим представлениям, смерть захлебнувшегося довольно мучительна.
  
Вдруг в какой-то момент, в очередной раз поднятый на гребень волны, я увидел впереди какую-то темную полосу, явно отличную от моря и неба. Сперва я решил, что мне мерещится, но через несколько секунд снова различил те же смутные очертания. Берег? Откуда здесь берег? Неужели волны сыграли со мной шутку и вынесли обратно к материку? Нет, это было совершенно невозможно. Значит, остров.