"Фантастика 2025-117". Компиляция. Книги 1-31 (СИ)

  
Варя
 
Первыми явились кошмары. Описать их не представлялось возможным. Самым тяжелым в них было – потеря собственной идентичности. Она не понимала, кто она: тридцати-с-лишним-летняя Варвара Кононова или ее собственная бабушка Варвара Семугова, сорок первого года рождения. Или просто светящаяся молекула, несущаяся в эфире (почему-то именно такой бред повторялся чаще всего). А может, думала девушка в краткие моменты, когда возвращалась способность думать, она действительно умерла – тогда, в июле пятьдесят девятого года – и все, что сейчас происходит с ней, есть не что иное, как загробные мытарства, предсказанные православной церковью.
  
В какой-то миг она очнулась. Стояла ночь. Почему-то она почувствовала себя хорошо, очень хорошо. Ничего не болело, на душе было светло и бодро. Варя лежала на высокой больничной кровати. Свет луны заливал палату, на полу и на стенах лежали четкие тени. Занавески не были задернуты, словно она уже умерла и ей не мог помешать свет. А может, на нее просто махнули рукой. Из ее тела торчали трубки. Предплечье правой руки стягивала манжета. Шланг от нее тянулся к монитору, который временами попискивал.
«Значит, я не умерла и все это – реальность, – подумала Варя. – Но какого черта они меня здесь держат? Ведь я чувствую себя великолепно! Я… Я… Но кто – я?» Она вырвала из левой руки капельницу, потом освободилась от манжетки. Привстала на кровати. Спустила ноги на пол. Голова начала кружиться, но она должна встать и найти здесь зеркало. Понять, кто она.
В довольно большой палате она была одна. И кровать тоже одна. Девушка оперлась на ступни, продолжая сидеть. Голова закружилась еще сильнее. Борясь с головокружением и подступающей тошнотой, Варя – упорная! – попыталась-таки встать на ноги и оторваться от лежанки. Зеркало. Ей нужно зеркало. В просторной палате, залитой лунным светом, не было больше ни души. Четкие жуткие тени, отбрасываемые кроватью, стойкой капельницы и ее фигурой, простирались по полу. В дальнем углу комнаты имелись две двери. Первая, наверное, вела на выход, и вторая – в туалет. Варю, как видно, содержали в привилегированных условиях. Надо добраться до уборной. Там должно быть зеркало. Она все-таки оторвалась от опоры и сделала шаг, другой, но ноги подкосились. Девушка с шумом рухнула на пол. И уже бежали откуда-то люди, зажигался свет… Но Варя не чувствовала этого – ее сознание отлетало куда-то в дальние пределы…
Кто знает, сколько дней и ночей, переполненных кошмарами, прошло с той ночи. Иногда она вдруг различала лица, толпившиеся у кровати. Знакомых среди них не было, в основном – белохалатные, в шапочках и без. Несколько раз Варя просила принести ей зеркало, но из горла вылетали только нечленораздельные хрипы, на которые она лишь досадовала. А потом вдруг явилось близкое лицо. Это был Петренко, но не тот, под личиной собственного двадцатисемилетнего отца, который стал ей привычен в году пятьдесят девятом, а прежний, привычный Сергей Александрович – без малого пятидесятилетний, с глубокими морщинами и седыми висками. Он сказал ей отчетливо и внятно:
– Варя, ты вернулась. Сейчас две тысячи двадцать второй год. Тебе надо поправляться. Прикрой глаза, если все поняла.
И она мигнула.
Петренко сразу же исчез, и она не могла с уверенностью сказать, чем было его явление: явью или бредом. Однако после того случая она быстро пошла на поправку. Кошмары никуда не сгинули, но периодов бодрствования становилось все больше и больше. Стал приходить физиотерапевт и заниматься с ней гимнастикой. Варя по-прежнему лежала на спине, но ее заставляли сводить и разводить руки, сгибать-разгибать ноги. Являлся логопед и заново учил ее разговаривать. Никто не говорил с ней ни о чем, кроме обычного, служебно-медицинского: «Ой, какие мы сегодня хорошенькие! Как мы спали? Давайте мы немного повернемся с боку на бок – утренняя гигиена! Чистим перышки!»
Ее стали кормить с ложечки. Потом она взяла ложку в руку и начала понемногу есть сама. Потом сделала – с поддержкой физиотерапевта – несколько шагов по палате. Начала произносить отдельные слова, затем складывать их в предложения. Но она до сих пор не знала: ее попытка встать лунной ночью и визит Петренко были частью кошмара или истинным происшествием? А потом Варя выговорила, наконец, первое осмысленное предложение – мозгу удалось дать правильные сигналы речевому аппарату, губам и языку – сложиться в нужные звуки, расположенные в правильном порядке. И фраза эта была: «Дайте зеркало».
Прошли еще чуть ли не сутки (Варвара в последнее время заново научилась ориентироваться во времени) – консилиум они там, что ли, проводили по поводу ее немудреной просьбы? И наконец ей в самом деле принесли зеркало.
Взглянула она на себя со страхом – и оказалась ужасно, чрезвычайно разочарована. Она, конечно, предполагала, что кома оставит на ее лице свой отпечаток. Догадывалась, что, привыкнув в течение полутора прошедших лет смотреть на себя двадцатилетнюю, разочаруется, когда увидит собственную физиономию в истинном, почти сорокалетнем возрасте. Но подобного ужаса даже предположить не могла. Исхудалая, со страшно бледными, землистыми щеками, кучей новых морщин, с длинными седыми нитями, протянувшимися кое-где в волосах, – она со стоном опустила зеркало. Слава богу, хоть черты остались прежними – да, то было ее лицо, Варвары Кононовой, капитана сверхсекретной комиссии. Значит, Петренко ей не почудился? Он сказал ей правду? Она вернулась?
– Какой – сейчас – год? – с усилием выговорила она.
Зеркало ей принес Геннадий Семенович – она знала, что это ее лечащий врач. «Не мог доверить столь ответственную операцию медсестричке!»
– Две тысячи двадцать второй, – раздельно, словно разговаривал с дебилоидом, отрапортовал тот.
Двадцать второй! И Петренко в своем явлении называл эту дату. Но ведь он сам говорил ей – там, в прошлом, в прежней своей реинкарнации, – что его прислали из двадцать четвертого. Почему получилось, что они вернулись в двадцать второй? И что происходит со страной сейчас? Что с ней и с другими будет дальше? Однако гораздо больше этих забот (безусловно, важных) ее мучил другой вопрос.
– Что с Даниловым?
Об этом она неотступно думала все последнее время – и даже чаще, чем о том, кто она и в каком времени находится. Но она отгоняла от себя дурные мысли, веря: если все более-менее нормально с ней и она каким-то чудом не умерла и вернулась, то и с ним все будет прекрасно. Но сейчас ей вдруг стало страшно: а что, если нет? Ей повезло, а ему…
– С Даниловым все хорошо, – ответствовал врач, но при этом отвел глаза, и страшное подозрение закралось в ее сердце.
– Вы правду говорите?! – чуть не вскричала Варя – насколько была в состоянии.
Ей непросто давались не только слова, но и интонации – изо рта вырывалось лишь унылое бубнение, лишенное вопроса, упования, надежды.
– Он находился в состоянии комы куда дольше вашего. Поэтому для его восстановления потребуется гораздо больше времени.
– Но он. Жив. Очнулся.
– Жив. Большего я вам, к сожалению, рассказать не смогу.
И прошло еще очень, очень много времени, прежде чем она наконец удостоилась серьезного разговора. К тому времени Варя уже научилась сама есть, пить, ходить. Она даже выходила гулять наружу и посильно исследовала доступное ей пространство. Было похоже, что она находится на служебной даче, специально переоборудованной под лечебницу. Или это такие больничные коттеджи для высшей номенклатуры и особо важных персон. Двухэтажный особняк располагался в лесу (и на самом участке, и за его пределами шумели вековые сосны), за бетонным забором с колючей проволокой поверху, на строго охраняемой территории.
  
На проходной всегда маячил сержант в форме Росгвардии: то один, то другой или третий – мощные амбалы, друг на дружку похожие. Вот сама форма вызывала у нее множество вопросов. Хоть издалека и украдкой, но Варя наряд их разглядела. Никаких на ней звезд, или серпа-молота, или советского герба с колосьями вокруг земного шара девушка не обнаружила. Значит, она в той самой России, из которой отбывала в прошлое? Советский Союз, несмотря на все упования и попытки Петренко, не удалось сохранить?