"Фантастика 2025-117". Компиляция. Книги 1-31 (СИ)
— Да ты сама два раза в Штатах была! — вскричал молодой человек в сердцах. — И что, похоже, что там какие‑то козни против нас строят?!
— Простые люди — нет, а власти — да. А ты вспомни своего американского друга и что он рассказывал тебе! В каких делах исповедовался!
Намек явно был на рассказ мистера Макнелли о том, что он лично погубил академика Королева и космонавта Гагарина [72].
— Да это ведь вообще было не про американцев! — вскричал он. — Про пришельцев!
— Кто знает, про кого на самом деле? Ведь в итоге убивал их американец.
В конце концов, в политическом том споре они буквально до крика друг на друга унизились, а потом Данилов подумал: «Может, власти так специально хотят — нас всех рассорить, разобщить, даже внутри семей? Чтобы мы никогда единым фронтом не выступали больше. И неужто мы теперь им будем поддаваться?!» Поэтому на разговоры с Варей, имеющие хоть малейший привкус политики, наложил со своей стороны строгое табу.
Вот в итоге и получалось: слишком много запретов (для самого себя), барьеров и ограничений. Не расслабишься.
В то утро Алексей проснулся, когда Варя давно ушла. Улегшись после своего кошмара в гостиной, он слышал сквозь сон, как она варит себе кофе, как шумят струи душа в ванной. Хотел проснуться и позавтракать с ней вместе — но снова засыпал. А под утро ему приснился тот самый сон, который преследовал его несколько последних месяцев и повторялся, с различными вариациями, многажды. Точнее, воспроизводился не сам сон, а то время, где он оказывался, обстановка и атмосфера, окружавшая его там, — события всякий раз оказывались разными. Однако всегда — тревожащими и даже зловещими. И важными. Почему‑то казалось, что они имеют самое непосредственное отношение к сегодняшнему дню, и поэтому кто‑то (или что‑то) хочет через Данилова о чем‑то рассказать, поведать, предупредить. Но о чем рассказать и о чем предупредить?
Вот и сегодняшнее видение — было оно до чрезвычайности реалистичным, и никаких примет сна даже не имело. События развивались ясно, просто, одно за другим, без перескоков и странных превращений. И время текло последовательно, как в действительности. Словом, ничем от реальности не отличался тот сон.
* * *
Он вышел из дома. Из своего дома, не Вариного. Проживал он до переезда к любимой неподалеку от платформы Маленковская, на тихом Рижском проезде. (Сюда он сменял, с доплатой, свою квартиру на улице Металлургической.) Вот и сегодня — да, сон был чрезвычайно реалистический! — он вышел из собственного подъезда в тихий двор. Еще скользнула во сне мысль: «А где Варя? Почему я один? Почему ее рядом нет? Что с ней случилось?»
Время было во сне другое, и он знал его совершенно точно: будущее, 2033 год. Двор производил впечатление чуть ли не вовсе покинутого. Для начала машины, что стояли внутри двора — а все парковочные места до единого оказались заняты, — явно последние пару недель, а то и месяцев, со своих мест не трогались. Все были покрыты пылью, а кое‑где тополиным пухом и упавшими листьями. (В реальности заканчивался ноябрь, а во сне Алексею виделось лето — самый его излет, ближе к осени.) Одна машина, не нашедшая себе места в междворовом проезде, темнела, брошенная на газоне. Она лежала на боку, окна выбиты, и такое складывалось впечатление, что она кому‑то мешала и ее просто, в стиле раз‑два‑взяли, сковырнули и перевернули с проезжей части на газон.
И никаких людей не было вокруг. Не поспешали бабки воспользоваться счастливым пенсионерским часом в ближайшем гастрономе, подростки не неслись в школу (либо из нее), и мамочки не прохаживались с важным видом в сопровождении колясок. Лишь в дальней оконечности двора маячило несколько фигур — если точнее, трое. В черных спортивных курточках и надвинутых на лоб капюшонах, они как‑то покачивались и производили впечатление алкашей, собирающих мелочь на бутылку, а еще точнее, наркоманов — потому что молодыми они были. Молодыми и крепкими. Все трое обернулись и посмотрели в сторону Данилова — и взгляд у всех был нехороший, оценивающий. Так глядят обычно в сторону добычи. Шакалы, к примеру, так смотрят на пасущуюся в стороне косулю. Но в следующий момент, поглядев и оценив — холодком повеяло от их взглядов, — парни все‑таки решили не связываться. То ли слишком далеко Леша от них находился, то ли почему‑то не представил интереса.
Алексей вышел на улицу Космонавтов. В реальности она обычно бывала запружена поспешающими авто. Среди дня они неслись, утром и вечером — ползли. Но всегда занимали все полосы, что в одну сторону, что в другую. Однако теперь ни единой машины не проезжало ни по одной из шести полос. Ни одной! Зато пространство и вдоль обочины, и вдоль разделительного бордюра было заставлено брошенными авто. И даже на разделительном газоне, приминая траву, стояла пара‑тройка машин. И все они — как и те, что парковались в даниловском дворе, — производили впечатление выкинутых, причем давно: тусклые оконца, слои пыли и грязи, черные потеки и присохшие почки.
Но вот началась хоть какая‑то движуха. В сторону метро проехал троллейбус — как ни странно, весь полный людьми, даже задняя дверца оказалась неплотно закрыта — оттуда торчал, не помещаясь, кусок чьего‑то толстого бока и спины. Мелькнули лица пассажиров за окнами — как и нынче, безразличные и бесконечно усталые. Затем медленно, на очень малой скорости, проехала машина полиции. Из нее двое офицеров внимательно вгляделись в Алексея — он на улице был совершенно один, — но, видимо, полицейские, так же как наркоманы во дворе, решили, что он не представляет для них интереса.
Что‑то еще в привычном городском пейзаже смутно беспокоило Данилова, и он не мог понять что. Вроде те же самые, что наяву, многоэтажки по обе стороны дороги — они были по‑московски разномастными, без оглядки на вечность или генплан: панельный дом, построенный в начале пятидесятых прошлого века, соседствовал с кирпичным из шестидесятых, далее следовала брежневская панельная двенадцатиэтажка или «улучшенная планировка» — последний писк социализма. Теми же вроде были магазины: «Пятерочка», «Билла», «Седьмой континент», и они даже, кажется, работали, только из дверей никто не выходил и никто не входил. А вот пара непродовольственных лавок — магазин писчебумажных товаров и зоомагазин — казались заброшенными: пыльные витрины заколочены фанерой, по паре букв с вывесок исчезли. Однако не в том заключались главные (и тревожащие) перемены. И Алексей наконец понял, в чем они.
Из городского пейзажа исчезла Останкинская башня. Телевышка всегда присутствовала здесь, и днем, и ночью — когда ее расцвечивали то рекламой, то цветами российского флага. Она как бы венчала улицу и была доминантой пейзажа — но теперь ее не стало. И еще: не оказалось памятника космонавтам — титановой, устремленной в небо запятой. В первый момент Алексей подумал, что его скрывают знаменитые «полстакана» — полукруглая туша гостиницы «Космос». Но нет, Данилов продвигался вдоль улицы все ближе к ВДНХ, и по законам перспективы обелиск давно уже должен был появиться в поле зрения — но его тоже не оказалось.
А улица, как прежде, была пустынной: никаких прохожих и никаких проезжих машин, только еще один битком набитый, как прежде, троллейбус просквозил в сторону выставки.
Люди возникли совсем неподалеку от метро, на пересечении с проспектом Мира. Прямо на газоне был припаркован грузовик‑фургон, к которому змеилась хмурая очередь. Люди довольно быстро получали какие‑то объемные пакеты и небольшие коробочки, похожие на лекарства от насморка. Иные немедленно раскрывали эти лекарственные коробки — и впрямь, в них находилось что‑то вроде упаковок спрея для носа. Кто‑то тут же раскрывал упаковку и пшикал себе в ноздри.
Данилов спросил у одного из отоваренных: «А что дают?»
Непонятно было, из какого лексикона, из какого советского далека вдруг выпорхнул у него этот социалистический глагол — «дают», вроде всю свою сознательную жизнь прожил Данилов при капитализме и сроду это словечко не применял. Мужик лет тридцати в поношенной футболке посмотрел на него, словно Алексей с луны упал, и хмыкнул: «Гуманитарку и антид». С «гуманитаркой» все было более‑менее понятно — гуманитарную помощь, отец рассказывал, в конце восьмидесятых западные страны голодающему Советскому Союзу посылали. А вот что такое «антид»? Данилов дернулся спросить у мужика, но того и след простыл.