"Фантастика 2025-117". Компиляция. Книги 1-31 (СИ)

Он в ответ рычал, беленился, скрипел зубами.
А в следующий раз, когда мы спали с Верой, я заметил у нее под глазом кровоподтек.
– Коля? – сразу понял я. Женщина заплакала:
– Прицепился, как банный лист. «Что у тебя с Гагариным? – кричит. – Признавайся!» Дерется! Нашел брелок, заставил повиниться, что я от Юрия Алексеича получила. Ногой растоптал! Потом кричит: признавайся, сука, что ты с ним спала! Сказал: всю тебя измордую, жизни лишу, если не признаешься! Бьет меня! Я и призналась.
  
– Зачем призналась-то? Ты ведь не?..
– Правильно, не! Ничего у меня с Юрой не было! Да только если бы я не призналась, Коля бы меня и впрямь убил. Все равно бы бил, пока не призналась. Бил бы, бил – да так и убил бы. А призналась – он меня просто в угол швырнул да потом отстал. Убежал куда-то.
По признаниям женщины я понял, что Ежов дошел до предела. Однако мне предстояло выяснить, в чем этот предел заключается. При очередном нашем рандеву (и выпивке) Николай предстал предо мной поникшим, убитым горем. Выпил сто грамм, расплакался:
– Да я без Веры жить не смогу! Да я ее люблю! Да ее убить мало! Как она могла?! И как я его ненавижу! А что мне делать?
– Что делать? – ответил я спокойно. – А ты убей – его.
В первый момент он обомлел:
– Как?!
Я пожал плечами:
– Очень просто. Ты ведь техник. Имеешь к самолетам постоянный доступ. А он, ты рассказывал, как раз летать снова начал. (Наш разговор происходил в середине марта шестьдесят восьмого года.) Поэтому все в твоих руках. Что-нибудь испорти незаметно в его самолете, он и разобьется.
Тут мне показалось, что мои слова упали на благодатную почву. И я, верно, вслух высказываю те мысли, которые Николай про себя уже начал продумывать.
– Ты что! – все же испугался он. – Ведь будет комиссия. Станут все проверять. Всегда, при любом авиапроисшествии, все проверяют. А в случае, если такой человек разобьется, тем более. Обязательно до правды докопаются. И меня вычислят.
Я заметил, конечно, по его речи, что сама по себе мысль об убийстве не вызывает в Ежове отторжения. Только вопрос о том, что его могут разоблачить и наказать. Заметил и понял, что надо ковать железо, пока горячо. Вот только хватит ли у Николая сил и духа, чтобы осуществить задуманное? И потом не сдать самого себя – и меня заодно?
Для подходящего случая у меня давно была заготовлена необходимая оснастка. Ее перевезли для меня из США по дипломатическим каналам, а потом мой связник в посольстве (меня не знающий) передал через тайник. На всякий случай я опять подал сигнал, чтобы подготовили, по моему особенному дополнительному распоряжению, мою срочную эвакуацию.
А когда мы в следующий раз встретились с Ежовым (Веру я начал потихоньку от себя отстранять, она свою роль уже сыграла), я напрямик спросил:
– Готов ли ты убить Гагарина – при условии, что тебя не заподозрят?
Он сильно побледнел, но кивнул:
– Готов. Я его ненавижу.
И тогда я передал ему небольшую ампулу, размером с указательный палец. Сказал: «Он ведь скоро пойдет в свой первый самостоятельный полет?»
– Да, но сначала с инструктором полетит.
– Пересекись с ним перед полетом. Придумай что-нибудь, чтобы поговорить. Юрий Алексеич мужик общительный. Вот и поболтай с ним. А потом обними, поцелуй, пожелай счастливого полета. Нажми на капсуле кнопку и незаметно засунь ее куда-нибудь ему в одежду. Или в планшет.
– И что будет?
– Там снотворный газ. Через двадцать минут и он, и инструктор уснут. Когда будут проверять, никаких следов в организмах не останется. Ни в крови летчиков, ни в тканях, ни в кабине. Ты будешь вне подозрений.
– Откуда у тебя это?
– Я ведь тебе рассказывал, что у меня друг – майор спецназа (а я действительно ему рассказывал, готовил обоснование). Он мне подарил как-то. Совершенно секретная разработка, я берег для себя, для какого-нибудь особенного случая. Но теперь понимаю: тебе нужнее.
И он взял капсулу. Да, взял. Теперь все зависело только от него – как два с небольшим года назад все держалось на Петюне.
Я поднажал:
– Когда его ближайший полет?
Николай замялся:
– Говорили, они завтра утром летят. С инструктором, полковником Серегиным.
И я потрепал его по плечу:
– Тогда сделай это. Прямо завтра.
Вечером я помчался назад, в Москву. Я понимал, что, как у вас говорят, пан или пропал, и другого шанса у меня не будет. Если Ежов дрогнет или расколется, я окажусь под ударом. И даже если он меня не выдаст, вряд ли у меня хватит терпения и сил, чтобы сплести новую интригу. Я подал резидентуре американского посольства сигнал с просьбой о срочной эвакуации. Дома привел все дела в порядок, уничтожил все бумаги – впрочем, в моем хозяйстве не было ничего, что могло бы меня изобличить как американского агента. Кроме, разумеется, капсулы, которую я отдал Николаю, и еще пары вещиц. Их я приготовил, чтобы взять с собой. И вечером следующего дня, двадцать седьмого марта, снова отправился в Щелково на своем горбатом (как его называли русские) «Запорожце». Я хорошо знал нравы советских средств массовой информации: если в этот день с Гагариным что-то даже случилось, никто не будет быстро объявлять о происшедшем. Раньше следующего утра никаких вестей ждать нечего. Однако я ждал изменения сетки вещания: если в СССР происходило что-то трагическое, впервые об этом можно было догадаться по преобладанию серьезной музыки в радиоэфире и на телевидении. Но до шести вечера программа не переменилась. В «Запорожце» у меня никакого радио не было. Узнать новости я хотел из первых рук.
Я оставил машину за четыре квартала от домика Веры. Проскользнул тихонько, стараясь, чтобы не заметили соседи. Хозяева меня не ждали. Вера спала. А в горнице за бутылкой оплывал Николай. Он был в ужасном состоянии. Пьян и еле ворочал языком. Молвил:
– А, это ты. Что ж, радуйся. Я сделал это. Они на аэродром не вернулись.
– Да быть не может!
– Да, да. Слышишь – вертолеты гудят? По всей округе поиски. Ищут обломки самолета. На связь он не выходит, на базу не вернулся.
Никаких вертолетов я не слышал, да и что они могли искать в темноте, в восемь часов вечера? Однако все прочие признания Ежова очень походили на правду.
– Значит, ты уверен, что Гагарин и его напарник погибли?
– Да, да, а как иначе?! И ты виновен в этом, ты!
Он вскочил и хотел броситься на меня, но не совладал со своим телом и тяжело плюхнулся на стул.
Я понимал, что оставлять его в живых ни в коем случае нельзя. Впрочем, я и не собирался. Я подошел к нему ближе и всадил в шею шприц со снотворным. Глаза Николая закатились, и он рухнул на стол.
Я прошел в спальню. Вера не проснулась, она тоже была изрядно выпивши. Но на всякий случай я и ей сделал укол в бедро. Они не очнутся, и, я думаю, оба заслужили свою смерть.
Я вытащил из печки угли (изба Веры, как восемьдесят процентов жилищ в России в те годы, отапливалась дровами). Разбросал их по полу. Подкинул сверху смятых газет. Подождал, пока огонь разгорится. И, стараясь оставаться незамеченным, вышел из дому.
Возвращаясь в Москву, на мосту через реку Пехорка я на минуту остановился и выбросил шприц. Туда же полетел пистолет. Он мне в итоге не понадобился.
На следующее утро, с паспортом на имя гражданина Великобритании, я вылетел из Москвы в Лондон. Первое, что я увидел в аэропорту «Хитроу», – заголовки газет с сообщениями о гибели первого космонавта планеты.
Впоследствии я прочел множество отчетов о причине падения самолета Гагарина. Ни тогда, в шестьдесят восьмом году, ни десятилетия спустя никто даже близко не подошел к истине. Хотя последние сообщения говорят о том, что оба пилота в ходе полета по какой-то странной причине потеряли сознание.
  
После выполнения задания я вернулся в Америку. Мистер Даллес выполнил свое обещание, и в несколько приемов на мой счет в Швейцарии были перечислены два миллиона долларов. Однако лично мы с ним больше не увиделись. В январе следующего, шестьдесят девятого года он, словно выполнив до конца свою жизненную миссию, скончался.