"Фантастика 2025-112". Компиляция. Книги 1-30 (СИ)

Смерть, вот наша Сватья!
Эй, девчонки, бравы солдафонки!
Где же ваши званья?
Наши званья – городов названья
Вот где наши званья! 
Я Машка ростовская!
Я Дашка московская!
Я Танька молдавская!
Я Женька полтавская!..
На этих прозвищах я закончил амазонскую строевую, которую ещё десять минут назад знать не знал, а вот Григорьевичи только-только разогрелись. Они уже не смеялись, а пританцовывали и приседали. Причём, оба вместо платочков размахивали над захмелевшими головами банановой кожурой.
  
Зрелище было смехотворным и нереалистичным, но смеяться над приседавшими безо всякого аккомпанемента братьями я не посмел, и вместо насмешек завёл ещё одну, невесть откуда всплывшую в памяти и оказавшуюся бесконечной, песню о жале огромной осы, которое папка выдернул из плеча и принёс показать мамке.
По крайней мере, я так себе представлял, когда начинал эту песню.
— Я пришёл домой, вынув жало
А от меня жена убежала
А от меня жена убежала
Испугалась, наверное, жала
И дядька, и папка моментально смекнули, о чём, собственно, песенка, и сразу же её подхватили, потому как, слова в ней были простыми и, то и дело, повторялись. Они продолжили свой нелепый танец, время от времени впадая в истерику и гогот, а я всё выводил и выводил куплет за куплетом.
— Испугалась, наверное, жала
Сразу в спальню она забежала
Сразу в спальню она забежала
И от страха всем телом дрожала
И от страха всем телом дрожала
И меня к себе крепко прижала
И меня к себе так крепко прижала
Что потом сыновей нарожала
Что потом сыновей нарожала
И не боится с тех пор она жала
Не боится с тех пор она жала
И от страха уж давно не дрожала
А я за смелость её не ругаю
Хоть о паре дочурок мечтаю
Хоть о паре дочурок мечтаю
А пока про жало песни слагаю
Как я пришёл домой, вынув жало
А от меня жена убежала
А от меня жена убежала
Испугалась, наверное, жала…
Я начал песню во второй раз, не останавливаясь, лишь слегка изменив начальную строчку первого куплета. Бабуля перестала изображать беззвучный отбойный молоток и, поцеловав обоих оболтусов, перекрестила их, торжественно поклонилась и ушла в свою комнату, не проронив ни слова.
Мама устала смеяться и грозить мне то пальцем, то кулаком из-за портьеры дверей спальни, а я наяривал куплет за куплетом, снова и снова повторяя песню целиком, пока не почувствовал, что начал терять суперменский голос.
На помощь пришёл Скефий с его видениями упрямого и пуленепробиваемого мальчишки, закованного в металлические латы, которого он сначала расстреливал снежками, что, конечно же, не помогло, а потом начал сбивать с ног порывами ветра.
Мальчишка был очень упрямым, поэтому не сдавался и уже ползком приближался к моей калитке, вознамерившись, не смотря ни на что, пробраться-таки ко мне в гости.
— Извините, но и я с вами прощаюсь, — сказал я Григорьевичам и, схватив свою домашнюю одёжку в охапку, выскользнул из дома, чтобы на пороге снять с себя надоевший до чёртиков суперменский костюм и кожаные носки со шнуровкой.
Даже не заметил, в какой момент снова стал самим собой – почти десятилетним школьником-шалопаем.
  
Глава 16. Голографическая авария
 
Отец и Николай продолжили вечер душевного отдыха уже без моего аккомпанемента, а я попросил мир пропустить упрямого рыцаря к калитке.
В голове мелькнула задушевная команда: «Не потеряй драгоценность!» После которой я замер столбиком, кумекая над очередной шарадой Скефия.
Когда однодолларовая монетка звякнула, выскочив из места своего хранения, я поднял её и засунул в карман брюк к десятидолларовой купюре, потом закончил переодевание.
Скомкав суперменские трико и плащ, зашвырнул их на веранду, даже не удосужился попросить мир, чтобы возвратил имущество владельцу.
— Где человек-ведро? — спросил у Скефия, выйдя за калитку, но ответил мне уже сам железный дровосек.
— Сколько можно! Что ещё за оборона Севастополя? — бубнил из огромной оцинкованной выварки неизвестного номера Александр, но кольчугу свою не снимал.
— Убери скафандр и представься, — скомандовал я, напустив суровость на свой заметно помолодевший голос. — Мир больше не будет снежками пуляться. Обещаю.
— А зачем он, вообще, пулялся? — спросил оцинкованный дровосек и снял с головы огромный шелом, став в один миг Александром из Далания. — Я…
— Уже понял. Ты третий, — перебил я дружка. — И на кой ко мне весь вечер пробивался? Я же сказал: с докладом не торопись.
— Я не только с докладом, а ещё и с дурными известиями, — начал он запугивание.
— Ты это брось. Если бы какая беда случилась, я бы от мира узнал в тот же миг. У меня с ним, знаешь, какое взаимопонимание? Любо-дорого, какое, — напустил я браваду, не почувствовав распахнутой душой абсолютно никакого волнения.
— Ну, если ты так рассуждаешь… Тогда зачем я… — замялся третий.
— Ладно. Рассказывай, с чем хотел приползти под шквальным огнём и градом снежков, — пошутил я, но из серьёзности не вышел.
— Как ты предполагал, четвёртый с восьмым ничего не сделали. Посмеялись над тобой и разошлись, — начал напарник рапорт, но меня словно молнией сразило.
«Сейчас выболтает тайну, сокрытую ракушкой», — мелькнуло в помолодевшей голове прежде, чем успел включить в ней помехи.
— Не здесь! — прикрикнул я на третьего и потащил его по ночной улице к деду в подвал.
— Ты куда это? — забеспокоился близнец.
— Куда надо.
«Извини, Скефий. Но у меня секреты от твоих братьев имеются, — признался я миру, осознав, что после всех американских приключений больше не имел морального права пудрить тому мировые мозги. — Я с ним в подвале говорить буду, а там, как ты знаешь, мамки твоей территория. Обещаю, что тайны мои мимолётные. Но то, что сегодня утром отчебучили твои братцы Феоний и Мелокий, меня сильно задело и обеспокоило».
Как только распахнул дедову калитку, сразу же подошёл к окну. На мой двойной стук Павел поспешил выдать своё «изыди» прежде, чем я успел окликнуть его голосом.
— Дед видел, как ваш мир в меня пулял. Это он выварку одолжил, — объяснил третий и поспешил возвратить доспехи на место.
В сарае уже было темно, хоть глаз выколи, но я точно знал, в каком ящике комода лежали мои именные свечки и спички. Направился сразу за ними и на ощупь нашёл нужные вещи. Когда в сарай заглянул третий, я при свете восковой свечки указал ему на подвал.
Мы спустились в царство Жабы, где я попросил друга остановиться.
— Мы разве не ко мне? — удивился он.
— Нет, конечно. Говорить тут будем, — начал я командирскую речь. — Здесь нас, кроме мировой мамки, никто не слышит. Это ещё один секрет. Теперь и ты его знаешь. Мы здесь с Угодником сегодня разговаривали, когда я заподозрил неладное со всеми вами. Ну, когда четвёртый и восьмой, ни с того ни с сего, испортились и перестали слушаться. Так, что ты про них хотел рассказать?
— То и хотел, что они не в себе. Еле стребовал у них подробности твоего задания. Ни в какую говорить не хотели. Я и так, и эдак. «Свихнулся наш командир от взрослой жизни», сказали. От этого его… То есть тебя, на карантин упрятали. Но потом кое-как выдавил из них твои пророчества или инструкции, называй, как хочешь. А смекнув, что ты на счёт пещеры и плавок не шутил, бегом полетел в пещеру. Сначала, конечно, в свой мир вернулся.
— Получилось? — спросил я безо всяких обиняков.
— Что получилось? — не понял третий.
— Образ пещерки включить?
— Ах, это. Конечно. Вышел на средину… Дураком себя чувствовал, если честно. Ладно. Вышел. Поднял руки вверх, замер и представился. Так, мол, и так. Александр из третьего мира. Желаю запустить двенадцатому пару молний по темечку, чтобы он быстрее в себя пришёл.
  
Ей Богу. Слово в слово. Так всё сказал. А тут взаправду, ка-ак шарахнет молниями из рук! Прямо в потолок. И Млечный Путь во всю пещеру, хлоп! Нарисовался. Живой. Объёмный. Кружится. Тогда понял, что ты имел в виду, грозясь, что четвёртый с восьмым штаны перепачкают. Я сам чуть…