"Современная зарубежная фантастика-3". Компиляция. Книги 1-29 (СИ)
– Да.
– Поскольку на данном процессе речь идёт как раз о том, будет ли мистер Беккер приговорён к смертной казни, не могли бы вы вкратце просветить нас относительно ваших философских возражений против неё?
Я глубоко вдохнул. Я часто обсуждал этот вопрос на занятиях со студентами, однако почти осязаемое неодобрение со стороны присяжных выбивало меня из привычной колеи: на этом процессе окружной прокурор не допустил в состав присяжных никого, кто выступал бы против смертной казни.
– Это не только мои возражения, – сказал я. – Я философ-утилитарист. Утилитаристы считают, что высшим благом является наибольшее счастье для наибольшего числа людей. И один из основателей утилитаризма, Джереми Бентам, сформулировал в 1775 году несколько убедительных аргументов против смертной казни – аргументов, не потерявших значения и сейчас.
Я сделал короткую паузу, позволяя бабочкам в животе немного успокоиться, затем продолжил:
– Во-первых, говорил он – и я с ним согласен, – смертная казнь убыточна. То есть казнить человека обходится обществу дороже, чем оставить его в живых. Это было правдой во времена Бентама, и это тем более так в наши дни: продолжительные процессуальные действия, в одном из которых мы все принимаем участие прямо сейчас, и неизбежные апелляции делают казнь преступника гораздо дороже, чем его пожизненное содержание в тюрьме.
И не менее важно, говорил Бентам – и я снова с ним соглашаюсь, – смертная казнь необратима. Нет способа исправить допущенную ошибку. Очевидно, что несчастье для казнённого, проистекающее из неправомерной казни, огромно. Более того, если общество казнит невиновного человека и этот факт впоследствии становится известным, когда, к примеру, ловят настоящего преступника, то каждый член общества испытывает – или по крайней мере должен испытывать – тяжёлое раскаяние по поводу ужасного деяния, сотворённого от имени всех нас. И тогда…
– Спасибо, сэр. Нам ясна идея. А каково ваше отношение к абортам? Если вы считаете, что необратимое наказание невиновного ослабляет общество, то, я уверена, присутствующие здесь мужчины и женщины в свете того, что Верховный суд недавно отменил решение по «Роу против Уэйда», будут счастливы услышать, что вы выступаете против абортов.
– Нет. Я являюсь их сторонником. – Я услышал, как один из присяжных с тихим шипением втянул в себя воздух, а другой, седобородый мужчина, покачал головой.
Белинда Диккерсон повернулась к своему столу, помощница достала из портфеля книгу и протянула ей – как любой писатель, я способен узнать написанную мною книгу практически с любого расстояния, даже когда её обложка повёрнута неудачно.
– Ваша честь, я хотела бы приобщить к делу этот экземпляр книги «Утилитаристская этика в повседневной жизни» за авторством текущего свидетеля, Джеймса К. Марчука.
Судья Кавасаки кивнул:
– Принимается как улика обвинения номер сто сорок семь.
– Спасибо, ваша честь. Для уточнения, сэр: вы – автор этой книги, верно?
– Да, я её написал.
– Как вы можете видеть, я отметила две страницы закладками. Не будете ли вы так любезны открыть книгу на первой из них и зачитать отмеченный абзац?
Такие закладки выпускаются разных цветов; я и сам ими постоянно пользуюсь. Она, без сомнения, намеренно выбрала красные: хотела натолкнуть присяжных на мысль о крови.
Я открыл первую из отмеченных страниц, тщательно водрузил на нос очки и прочитал:
– «В соответствии с утилитаристским учением нельзя предпочитать собственные желания и счастье желаниям и счастью других людей просто потому, что они ваши, однако в случае генетически дефективного плода, который, будучи рождён, проживёт несчастливую жизнь, полную страданий, прерывание беременности с очевидностью увеличит общую сумму мирового счастья, поскольку, как мы уже упоминали, имеется лишь два способа его увеличения. Первый, разумеется, состоит в том, чтобы сделать уже существующих людей счастливее. Второй – увеличивать количество людей в мире посредством рождения детей при условии высокой вероятности того, что они проживут счастливую жизнь». – Курсив, как говорится, авторский.
Я неловко поёрзал на своей скамье, потом продолжил:
– «Непосредственно из этого вытекает, что суммарное мировое счастье уменьшается либо вследствие уменьшения счастья существующих людей – а воспитание неполноценного ребёнка, со всеми сопутствующими затратами, делает с родителями именно это, – либо вследствие рождения новых людей, которые проживут несчастную жизнь, полную страданий. В этом случае аборт становится скорее моральной обязанностью».
Аргументация была гораздо сложнее, и все возможные возражения я разбирал в последующих параграфах, однако, дойдя до конца отмеченного синим маркером текста, я замолчал, закрыл книгу и поднял глаза.
В зале суда можно было бы различить звук оброненной булавки. Все присяжные смотрели на меня, некоторые с отвисшей челюстью, а лицо Хуана совсем утратило цвет. Лишь Девин Беккер оставался невозмутим.
Диккерсон позволила молчанию длиться столько, сколько сочла максимально возможным, а затем сказала:
– Спасибо. Теперь следующий отмеченный абзац, пожалуйста.
Я нервно раскрыл книгу и пролистал её до второй заложенной страницы. В её верхней части помещалась цитата из ещё одного отца-основателя утилитаризма, Джона Стюарта Милля; я знал её наизусть:
«Мало кто из людей согласился бы превратиться в одно из низших животных в обмен на обещание максимального объёма животных удовольствий; никакой разумный человек не согласился бы сделаться дураком, человек образованный – невеждой, человек чувствительный и совестливый не стал бы самовлюблённым и чёрствым, даже если бы их убедили, что дурак, тупица или негодяй испытывают большее удовлетворение своей судьбой, чем они – своей.
Лучше быть неудовлетворённым человеком, чем довольной свиньёй, неудовлетворённым Сократом, чем довольным дураком. И если дурак или свинья иного мнения, то лишь потому, что знают только свою часть вопроса, тогда как другая сторона знает обе и может сравнивать».
Однако этот текст Диккерсон не выделила. Отмеченная синим маркером область начиналась непосредственно после цитаты; я сглотнул и принялся громко читать:
– «Ключевой посыл Милля состоит в том, что мы совершенно оправданно ценим жизнь человека выше, чем жизнь шимпанзе, поскольку шимпанзе, пусть даже наслаждаясь моментом, неспособен предвкушать будущее счастье так же хорошо, как мы, – и этот факт предвкушения сам по себе есть удовольствие.
Точно так же мы ценим шимпанзе – до такой степени, что в некоторых юрисдикциях их участие в лабораторных экспериментах запрещено законом, – выше, чем мышь, существо с доказуемо меньшими умственными способностями. Однако справедливости ради и во избежание обвинений в видизме мы должны применять такие же стандарты и к своему собственному виду.
Да, эмбрион с момента зачатия генетически является гомо сапиенсом, однако он не обладает сложным мышлением, не способен к планированию или предвкушению и вряд ли испытывает от жизни радость. По мере своего развития он постепенно приобретает эти способности, но они совершенно очевидно не существуют в хотя бы отчасти полной их форме в течение нескольких лет после рождения. На основе сказанного ранее утилитарист должен поддержать аборт в случае, если перинатальная диагностика [1357] указывает на высокую вероятность несчастной, болезненной жизни; на этом же основании – отсутствии в течение будущих нескольких лет полностью сформировавшегося разума – утилитарист дополнительно может так же приветствовать не только аборт, но и милосердное избавление, в случае если серьёзный дефект стал очевиден лишь после разрешения от бремени».
– «Разрешение от бремени», – повторила Диккерсон. – Замысловатый оборот. – Она бросила взгляд на присяжных. – Для тех из нас, что привыкли выражаться проще: что такое «разрешение от бремени»?