"Современная зарубежная фантастика-3". Компиляция. Книги 1-29 (СИ)

– Точнее, канадской публичной корпорации «Инко». Но послушайте, я здесь не для того, чтобы спорить о суверенитете. Я просто хотел дать вам понять, что у США есть законные интересы в этом деле.
– Хорошо, – ледяным тоном ответила Мэри.
Кригер помолчал; он явно чувствовал, что слишком уклонился от темы.
– Если портал между нашей и неандертальской вселенными снова откроется, мы хотим быть готовыми к этому. Защита портала не выглядит большой проблемой. Как вы, возможно, знаете, на командование двадцать второго крыла канадских ВВС, которое базируется в Норт-Бей, возложена задача обеспечения безопасности портала от вторжения или террористических атак.
  
– Вы шутите, – сказала Мэри, хотя и подозревала, что вряд ли.
– Нет, не шучу, профессор Воган. И ваше, и моё правительство относятся к ситуации очень серьёзно.
– А какое отношение к этому имею я? – спросила Мэри.
– Вы идентифицировали Понтера Боддета как неандертальца на основании анализа его ДНК, так?
– Да.
– С помощью такого рода анализа можно идентифицировать любого неандертальца? Можно ли надёжно определить, что данное лицо является неандертальцем или человеком?
– Неандертальцы и есть люди, – сказала Мэри. – Мы принадлежим к одному роду Homo. Homo habilis, Homo erectus, Homo antecessor – если считать его отдельным видом – Homo heidelbergensis, Homo neanderthalensis, Homo sapiens. Все мы – люди.
– Признаю свою ошибку, – Крикер кивнул. – Как мы должны себя называть, чтобы отличить нас от них?
– Homo sapiens sapiens, – ответила Мэри.
– Длинновато, не правда ли? – заметил Кригер. – Кажется, я слышал, что нас иногда называют кроманьонцами. По-моему, вполне подходящий термин.
– Технически он относится лишь к отдельной верхнепалеолитической популяции анатомически современных людей, обнаруженных на юге Франции.
– Тогда мы возвращаемся к предыдущему вопросу: как нам себя называть, чтобы отличить себя от неандертальцев?
– У народа Понтера есть термин для обозначения ископаемых людей их мира, похожих на нас. Они называют их глексенами. В этом есть определённая симметрия: мы называем их именем, которое придумали для их ископаемых предков, а они нас – именем, которое придумали для наших ископаемых предков.
– Как вы сказали? Глексены? – Кригер задумался. – Хорошо, думаю, это подойдёт. Могут ваши методы анализа ДНК провести границу между любым неандертальцем и любым глексеном?
Мэри нахмурилась:
– Сильно сомневаюсь. Внутривидовая вариативность очень велика, и…
– Но неандертальцы и глексены – это разные виды, наверняка существуют гены, которые есть только у них или только у нас. Например, ген, который отвечает за надбровный валик.
– О, у многих из нас, глексенов, тоже есть надбровный валик. К примеру, он довольно часто встречается у мужчин из Восточной Европы. Конечно, его двойной изгиб характерен именно для неандертальцев, но…
– А что насчёт треугольных выступов в носовой полости? – спросил Кригер. – Я слышал, что это отличительная черта неандертальцев.
– Да, это так, – сказала Мэри. – Если вы готовы заглядывать каждому человеку в нос…
Кригеру было не до шуток.
– Я думал о том, что вы могли бы найти отвечающий за них ген.
– О, возможно, хотя они сами, вероятно, уже его нашли. Понтер дал понять, что они уже давно завершили свой проект, аналогичный нашему «Геному человека» [1113]. Но вообще, да, я могла бы поискать диагностический маркер.
– Правда? И как скоро?
– Не торопитесь, – сказала Мэри. – У нас есть ДНК четырёх доисторических неандертальцев и одного современного. Исследовательская база узковата.
– Но вы всё же могли бы это сделать?
– Возможно. Только зачем?
– Как много времени это займёт?
– С тем оборудованием, что у меня есть, и если я не буду ни на что отвлекаться, – вероятно, несколько месяцев.
– А что, если мы дадим вам всё необходимое оборудование и персонал, которые потребуются? Что тогда? Деньги – не проблема, профессор Воган.
Мэри почувствовала, как её сердце убыстряет бег. Будучи канадским учёным, она никогда в жизни не слышала таких слов. У неё были друзья, которые после защиты уехали на постдок в американские университеты; они часто рассказывали про пяти– и шестизначные суммы грантов и новейшее оборудование. Исследовательский грант самой Мэри составлял жалкие 3200 долларов. Причём, разумеется, канадских.
– Ну, с неограниченными ресурсами, я думаю, это можно провернуть довольно быстро. Если повезёт, то за несколько недель.
– Отлично, отлично. Займитесь этим.
– Хм, при всём уважении, доктор Кригер, я гражданка Канады. Вы не можете говорить мне, что делать.
Кригер мгновенно дал задний ход:
– Конечно нет, профессор Воган. Прошу прощения. Мой энтузиазм бежит впереди меня. Я хотел сказать, не будете ли вы так любезны предпринять подобное исследование? Как я сказал, мы предоставим всё необходимое оборудование, персонал и значительную сумму в качестве оплаты ваших услуг.
У Мэри голова шла кругом.
– Но зачем? Почему это так важно?
– Если портал между двумя мирами откроется снова, – сказал Кригер, – наш мир будет посещать большое количество неандертальцев.
Мэри прищурилась:
– И вы хотите… как-то их дискриминировать?
Кригер покачал головой:
– Ничего подобного, уверяю вас. Но нам нужно это знать для целей иммиграционного учёта, для оказания соответствующей медицинской помощи и так далее. Вы ведь не хотите, чтобы находящемуся без сознанию пациенту дали не те лекарства только потому, что доктор не смог определить, неандерталец он или глексен.
– Но ведь для этого достаточно посмотреть, есть ли у него имплант-компаньон. Понтер говорил, что в его мире все носят такие.
– Ни в коей мере не хочу бросить тень на вашего друга, профессор Воган, но мы знаем об этом исключительно с его слов. В своём мире он с тем же успехом может оказаться условно освобождённым преступником, а эта штуковина – следящим устройством, которые носят лишь преступники.
– Понтер не преступник, – возразила Мэри.
– Тем не менее вы, несомненно, понимаете, как полезно было бы иметь свои собственные, независимые методы для определения вида, к которому относится то или иное лицо, не полагаясь на сведения, известные нам лишь с чужих слов.
Мэри неуверенно кивнула. Это вроде бы имело смысл. И кстати, был ведь прецедент: канадское правительство уже приложило массу усилий для того, чтобы сформулировать, кого считать индейцем, а кого – нет, для правильного распределения пособий и льгот. И всё же…
– Но ведь нет оснований полагать, что портал когда-либо откроется снова? То есть должны же быть какие-то основания так считать, разве нет? – Она была бы счастлива увидеть Понтера снова, но…
Кригер качнул головой:
– Нет. Но наша политика – быть готовыми ко всему. Буду с вами честен: я признаю́, что внешность вашего мистера Боддета, скажем так, весьма характерна. Но можем ли мы быть уверены, что не существует неандертальцев с менее выраженными характерными особенностями, которые способны раствориться среди людей нашего вида?
Мэри улыбнулась:
– Вы говорили с Милфордом Уолпоффом [1114].
– Говорил. И с Иэном Таттерсалем [1115], и практически с каждым специалистом по неандертальцам. Похоже, консенсуса насчёт того, насколько сильно неандертальцы отличаются от нас, не существует.
  
Мэри кивнула; это, несомненно, было правдой. Некоторые, как Уолпофф, считали, что неандертальцы – это лишь ещё одна разновидность Homo sapiens – в лучшем случае раса, если этот термин всё ещё имеет хоть какой-то смысл, и, несомненно, относятся к одному виду с нами. Другие, подобно Таттерсалю, придерживались противоположной точки зрения: что неандертальцы – это отдельный биологический вид, Homo neanderthalensis. Пока что все генетические исследования свидетельствовали в пользу последней гипотезы, однако Уолпофф и его последователи полагали, что немногие имеющиеся образцы неандертальской ДНК, включая 379 нуклеотидов, которые Мэри сама извлекла из типового экземпляра в Rheinisches Landesmuseum, либо были нехарактерными, либо неправильно интерпретировались. Данный вопрос, без преувеличений, был одним из самых спорных во всей палеоантропологии.