"Современный зарубежный детектив". Компиляция. Книги 1-33 (СИ)
Я вошел в дом. Дядя Сол сидел перед телевизором и встретил меня, как и тетя Анита, тепло и печально. Я поднялся на второй этаж отнести вещи в одну из гостевых комнат и спросил себя, зачем тут все эти комнаты, если в них никто не живет. Прогулялся по огромным коридорам, заглянул в гигантские ванные. Зашел поочередно во все три гостиные — везде темно и пустынно. Ни огня в камине, ни включенного телевизора, ни брошенной раскрытой книги или журнала, поджидающих, когда вернется их читатель. Снова спустившись вниз, я увидел, что дядя Сол готовит нам ужин. Он поставил два прибора на кухонную стойку. Давно ли мы с Гиллелем и Вуди, сидя за этой самой стойкой и бурно подпрыгивая от нетерпения, тянули через нее свои тарелки сияющей тете Аните, а та, улыбаясь своему маленькому отряду, жарила прямо на широченном тефлоновом противне раблезианские горы оладий и яичницы с беконом из индейки?
За ужином мы разговаривали мало. Он почти ничего не ел. Единственное, про что он завел разговор, были «Балтимор Рэйвенс».
— Не хочешь разок сходить на матч? У меня есть билеты, но никому не интересно. Знаешь, они в этом сезоне в ударе. Я тебе говорил, что близко знаком с менеджерами «Рэйвенс»?
— Да, дядя Сол.
— Надо хоть раз сходить на них посмотреть. Скажи кузенам. У меня билеты бесплатные, в ложи, все такое.
После ужина я пошел прогуляться по кварталу. Дружески здоровался с соседями, выгуливавшими собак, как будто был с ними знаком. Повстречав охранника в патрульной машине, сделал ему тайный знак, и он мне ответил. Но жест пропал зря: наше благословенное детство ушло навсегда, и вернуться в него было невозможно. Отныне Гольдманы-из-Балтимора принадлежали прошлому.
* * *В тот самый вечер, когда я находился в Балтиморе, а мои кузены в Нью-Йорке, Коллин опоздала домой. Она выскочила из машины и бегом кинулась к двери. Повернула ручку, но дверь была заперта на ключ. Он уже ушел. Она взглянула на часы: двадцать две минуты восьмого. У нее навернулись слезы. Она открыла дверь своим ключом и вошла в темный дом. Она знала, что, вернувшись, он ее накажет.
Ей нельзя было задерживаться на автозаправке. Она это знала, Люк ей говорил. Она закрывалась в семь и в четверть восьмого должна была вернуться. Если она опаздывала, он уходил. Шел в свой любимый бар, а когда возвращался, набрасывался на нее с кулаками.
В тот вечер она ждала до одиннадцати. Ей пришла было мысль позвонить Вуди, но не хотелось его впутывать. Она знала, что это плохо кончится. В такие минуты она мечтала о бегстве. Но куда ей бежать?
Он пришел, грохнула входная дверь. Она подскочила. Он вырос в проеме гостиной.
— Прости, — сразу всхлипнула она, пытаясь утихомирить гнев мужа.
— Ты что себе позволяешь, бля? А? А? Ты кончаешь в семь. В семь! Я почему должен тут торчать, как мудак? За идиота меня держишь, да?
— Люк, прости. Ровно в семь, я как раз закрывалась, подъехали клиенты; я на пять минут задержалась.
— Ты закрываешь в семь, и будь любезна в семь пятнадцать быть дома! Невелика наука. Но тебе лишь бы нагадить!
— Но, Люк, на то, чтобы все закрыть, тоже нужно время…
— Сопли свои подбери, слышишь? И волоки задницу в тачку.
— Люк, только не это! — взмолилась она.
Он угрожающе наставил на нее палец:
— Лучше тебе со мной не спорить.
Она вышла и села в его пикап. Он уместился за руль, и машина тронулась.
— Прости, Люк, прости, — сказала она тихо, как мышка. — Я больше не буду опаздывать.
Но он уже не слушал. Он осыпал ее бранью. Она плакала. Он выехал из Мэдисона и поехал прямо по 5-й магистрали. Проехал мост Лебанон и двинулся дальше. Она умоляла его вернуться домой. Он усмехнулся:
— Тебе что, плохо со мной?
Потом вдруг затормозил посреди дороги.
— Приехали, станция Вылезай, — произнес он не терпящим возражений тоном.
Она тщетно пыталась спорить:
— Люк, пожалуйста, не надо.
— Вытряхивайся, живо! — вдруг заорал он.
Если он начинал орать, это был знак, что надо слушаться. Она вылезла из кабины, и он сразу уехал, бросив ее в восьми милях от дома. Так он ее наказывал: она должна была вернуться в Мэдисон пешком, посреди ночи. Она, в своем обычном коротком платье и тонких колготках, шла сквозь густой туман, в кромешной тьме и сырости.
Первый раз она пыталась протестовать. Когда Люк, багровый от крика, приказал ей вылезать, она взбунтовалась. Сказала, что с женой так не обращаются. Люк вышел из машины.
— Ну-ка, ангел мой, иди сюда, — произнес он почти ласково.
— Зачем?
— Затем, что я тебя накажу. По роже надаю, чтобы понимала: когда я приказываю, твое дело — слушаться!
Она тут же извинилась:
— Прости, я не хотела тебя сердить… Хорошо, я все сделаю, как ты хочешь. Извини, Люк, не злись.
Она сразу вышла из машины и пошла по дороге, но не прошла и пяти метров, как до нее донесся голос Люка:
— Ты не догоняешь, что я тебе говорю, или как? Язык человеческий понимать разучилась?
— Понимаю, Люк. Ты мне сказал уматывать, я уматываю.
— Это я раньше сказал! Теперь тебе другой приказ. Я что тебе говорю, а?
Она в ужасе разрыдалась:
— Я уже не знаю, Люк… Прости, я уже ничего не понимаю.
— Я тебе сказал идти сюда и получить по роже. Забыла?
У нее подкосились ноги.
— Прости, Люк, я усвоила урок. Я буду слушаться, обещаю.
— Сюда! — заорал он, не двигаясь с места. — Когда я говорю «сюда», ты должна идти сюда! Все бы тебе выдрючиваться, да?
— Прости, Люк, я была дура, больше это не повторится.
— Сюда, мать твою! Иди сюда, или я тебе вдвое наваляю!
— Нет, Люк, пожалуйста!
— Живо!
Она в страхе подошла и встала перед ним.
— Тебе причитается пять славных оплеух, ясно?
— Я…
— Ясно?!
— Да, Люк.
— И я хочу, чтобы ты считала.
Она встала перед ним, он занес руку. Она закрыла глаза, сотрясаясь от рыданий. Он влепил ей пудовую пощечину. Она с криком упала на землю.
— Я сказал, считай!
Она рыдала, стоя на коленях на сыром бетоне.
— Раз… — с трудом выговорила она сквозь слезы.
— Отлично. А теперь встала!
Она поднялась. Он ударил ее снова. Она согнулась пополам, держась за щеки.
— Два! — выкрикнула она.
— Хорошо, а теперь на место!
Она повиновалась, он поднял ей голову и со всей силы дал еще пощечину.
— Три!
Она упала навзничь.
— А ну встала, что разлеглась! И не слышу, чтобы ты считала.
— Четыре, — всхлипнула она.
— Вот видишь, почти все. Быстро встала передо мной! Голову прямо!
Когда избиение кончилось, он приказал ей исчезнуть, и она убежала. Она шла больше часа, пока не добралась до моста Лебанон. До Мэдисона оставалось еще больше половины пути. Она сняла туфли на каблуках — идти в них было неудобно и медленно, и шагала босиком по холодному асфальту, почти не чувствуя ног. Внезапно дорогу осветили фары. Какая-то машина. Водитель заметил ее в последний момент и едва не сбил. Он сразу затормозил. Она уже видела этого парня на заправке. Той ночью их с Вуди дороги пересеклись.
С тех пор, когда она поздно приходила с работы, Люк высаживал ее на безлюдной дороге и заставлял возвращаться пешком. В ту ночь, добравшись наконец до дома, она обнаружила, что Люк запер дверь изнутри. Она свернулась на диванчике под навесом крыльца и уснула, дрожа от холода.
Вуди тревожился все сильнее. В самом начале 2001 года Гиллель сказал мне, что беспокоится за него.
— Не знаю, что ему вдруг приспичило связаться с этой девицей. Но последние полгода он только и думает, как бы ее спасти. Он на себя не похож. Ты что-нибудь знаешь?
— Нет.
Я лгал. Я знал, что Вуди, заботясь о Коллин, старается забыть Александру. Спасая ее, он хотел спастись сам. И еще я понял, что Гиллель, сопровождая Вуди в его ночных бдениях у дома Коллин, не просто составлял ему компанию: он следил за Вуди, хотел помешать ему совершить какую-нибудь глупость.