"Современный зарубежный детектив". Компиляция. Книги 1-33 (СИ)

— Даже не мечтайте, сержант.
— В любом случае, если книжка плохая, вернете мне деньги.
— Гольдман больше не возвращает деньги, сержант.
Он засмеялся:
— Скажите, писатель, кто вас надоумил восстановить этот дом и превратить его в дом творчества для молодых писателей?
— Просто в голову пришло.
— «Писательский дом имени Гарри Квеберта». Звучит шикарно, я считаю. Вообще вы, писатели, такой народ, как сыр в масле катаетесь. Приезжать сюда, глядеть на океан, писать книжки — я бы от такой работенки не отказался… Видели статью в сегодняшней New York Times?
  
— Нет.
Он вынул из кармана газетную страницу, развернул и прочел:
 
«Чайки Авроры», новый роман, который нельзя не прочесть. Лютер Калеб, ошибочно обвиненный в убийстве Нолы Келлерган, был прежде всего гениальным писателем, чей талант до сих пор оставался в безвестности. Издательство «Шмид и Хансон» воздает ему должное, публикуя посмертно его блистательный роман об отношениях Нолы Келлерган и Гарри Квеберта. В этом великолепном произведении повествуется о том, как связь с Нолой Келлерган вдохновила Гарри Квеберта на написание «Истоков зла».
 
Он сложил газету и расхохотался.
— Вы чего, сержант? — спросил я.
— Ничего. Вы просто гений, Гольдман! Просто гений!
— Не только полиция умеет воздавать по заслугам, сержант.
Мы допили пиво.
— Завтра я возвращаюсь в Нью-Йорк, — сказал я.
Он повесил голову:
— Заезжайте сюда к нам иногда. Просто повидаться. Вообще-то это доставит радость прежде всего моей жене.
— С удовольствием.
— Да, вы так и не сказали, а как называется ваша новая книжка?
— «Правда о деле Гарри Квеберта».
Лицо у него стало задумчивым. Мы пошли назад к машинам. Небо стремительно прочертила стая чаек. Мы проводили их взглядом, потом Гэхаловуд задал еще один вопрос:
— Чем теперь займетесь, писатель?
— Однажды Гарри сказал: «Придайте своей жизни смысл. Жизни придают смысл две вещи: книги и любовь». Книги я нашел. Благодаря Гарри я нашел книги. Теперь буду искать любовь.
* * *
 
Университет Берроуза
 
выражает благодарность
 
Маркусу П. Гольдману,
 
победителю университетского чемпионата
 
по боксу 2002 года,
 
и его тренеру
 
Гарри Л. Квеберту 
 
  
Жоэль Диккер
 
Книга Балтиморов
 
 
Его памяти 
 
  
Пролог
 
воскресенье, 24 октября 2004 года 
(за месяц до Драмы) 
Завтра моего кузена Вуди посадят в тюрьму. Ближайшие пять лет своей жизни он проведет там.
По дороге из аэропорта Балтимора в Оук-Парк, где прошло мое детство и где мы с ним скоротаем последний его день на свободе, мне уже видится, как он входит в ворота внушительного исправительного заведения в Чешире, штат Коннектикут.
Весь день мы сидим в доме моего дяди Сола, где когда-то были так счастливы. С нами Гиллель и Александра, и на несколько часов мы вновь — великолепная четверка былых времен. В тот момент мне и в голову не приходит, что будет значить этот день в жизни каждого из нас.
Два дня спустя мне звонит дядя Сол.
— Маркус? Это дядя Сол.
— Здравствуй, дядя Сол. Как ты…
Он не дает мне договорить:
— Маркус, слушай меня внимательно. Немедленно приезжай в Балтимор. Не надо задавать вопросы. Случилось нечто серьезное.
В трубке гудки. Сперва я думаю, что разговор прервался, и сразу перезваниваю; он не отвечает. Звоню еще и еще, в конце концов он берет трубку и произносит только:
— Приезжай в Балтимор.
И снова гудки.
Если вам попадется эта книга, прочитайте ее, пожалуйста.
Я хочу, чтобы кто-нибудь знал историю Гольдманов-из-Балтимора.
  
Часть первая
 
Книга об утраченной юности
 
(1989–1997)
   
1
 
Я — писатель.
Так меня называют все. Друзья, родители, родственники и даже незнакомые люди; меня узнают в общественных местах и спрашивают: «Вы, случайно, не тот писатель, который?..» Я писатель, и этим все сказано.
Люди думают, что, раз вы писатель, значит, жизнь у вас безмятежная. На днях один мой друг жаловался, что ему далеко ездить на работу, и заявил: «Тебе-то что, ты утром встал, сел за стол и пиши себе. Вот и все». Я промолчал; тяжко сознавать, насколько твой труд выглядит для всех полнейшим бездельем. Люди думают, что вы прохлаждаетесь, а вы пашете как проклятый, именно когда ничего не делаете.
Писать книгу — это как открыть летний лагерь. В вашу одинокую мирную жизнь вдруг без предупреждения врывается целая толпа шумных персонажей и переворачивает все вверх дном. Приезжают поутру, вываливаются из большого автобуса, возбужденно галдят, готовясь сыграть свои роли. И никуда вы не денетесь: придется о них заботиться, кормить их, расселять по комнатам. Вы в ответе за все. Ведь вы же писатель.
Эта история началась в феврале 2012 года; я собрался писать новый роман и уехал из Нью-Йорка в свой новый дом в Бока-Ратоне, во Флориде. Купил я его три месяца назад — продал права на экранизацию своей последней книги — и теперь отправился туда в первый раз, не считая коротких набегов в декабре и январе, когда завозили мебель. Дом был просторный, весь в панорамных окнах, и стоял у озера, вокруг которого любили гулять местные жители. В этом зеленом, очень тихом районе обитали в основном состоятельные пенсионеры, и я среди них выглядел белой вороной. Я был вдвое моложе, но место понравилось мне именно своим абсолютным покоем. Как раз такое мне и было нужно, чтобы писать.
В отличие от предыдущих кратких наездов, теперь я никуда не спешил и отправился во Флориду на машине. Путь в тысячу двести миль нисколько меня не пугал: в последние годы я часто катался из Нью-Йорка проведать дядю, Сола Гольдмана, который после Драмы, постигшей его семью, поселился в пригороде Майами. Дорогу я знал как свои пять пальцев.
Выехав из запорошенного снегом Нью-Йорка, где термометр показывал минус десять, я через два дня очутился в теплых зимних тропиках Бока-Ратона. Когда вдоль залитого солнцем шоссе замелькали привычные пальмы, я невольно вспомнил дядю Сола. Мне его страшно не хватало. Осознал я это, когда чуть не проскочил поворот на Бока-Ратон: мне хотелось ехать дальше, повидаться с ним в Майами. Мне даже подумалось, что в предыдущие разы я приезжал, наверно, не столько ради мебели, сколько затем, чтобы заново освоиться во Флориде. Без него она была совсем другой.
Моим ближайшим соседом в Бока-Ратоне оказался симпатичный семидесятилетний старичок, Леонард Горовиц, бывшее светило конституционного права в Гарварде; он проводил во Флориде каждую зиму и, чтобы чем-то себя занять после смерти жены, писал книгу, но никак не мог ее начать. Познакомились мы в тот день, когда я купил дом. Он явился ко мне с целой упаковкой пивных банок и поздравил с приездом; мы сразу нашли общий язык. С тех пор это вошло у него в привычку, он наведывался каждый раз, когда я приезжал. Мы быстро подружились.
Он ценил мое общество и, по-моему, был рад, что я поживу здесь некоторое время. Я сказал, что собираюсь писать очередной роман, и он тут же заговорил про свой. Он вкладывал в него всю душу, но сюжет никак не хотел сдвигаться с мертвой точки. Он повсюду таскал с собой большую тетрадь на пружине, на обложке которой начертал фломастером «Тетрадь № 1», как бы давая понять, что есть и другие. Он вечно сидел, уткнувшись в нее носом — прямо с утра, на террасе своего дома или за кухонным столом; иногда я заставал его за тем же занятием где-нибудь в кафе в центре города. А он, наоборот, видел, что я гуляю, купаюсь в озере, отправляюсь на пляж или на пробежку. По вечерам он звонил в дверь, приносил свежее пиво. Мы пили его у меня на террасе, на фоне чудесного озера и розовеющих в закатном солнце пальм, играли в шахматы и слушали музыку. Сделав ход и не сводя глаз с шахматной доски, он всегда задавал мне один и тот же вопрос: