"Современный зарубежный детектив". Компиляция. Книги 1-33 (СИ)

— А, этот! Да, был такой человек, часто болтался на парковке. Но номер он здесь не снимал.
— У него был восьмой номер! — взорвался я. — Я знаю, я не раз видел, как он сидит перед дверью.
— Да, он сидел под дверью. Я его очень просил уйти, но он каждый раз совал мне стодолларовую бумажку! За такие деньги он мог сидеть, сколько хочет. Он говорил, что с этим местом у него связаны приятные воспоминания.
  
— А когда вы его видели в последний раз? — спросил Гэхаловуд.
— Ну как… Да уже несколько недель назад. Точно помню, что перед тем, как уехать, он сунул мне еще сотню за то, что если кто-нибудь позвонит и спросит восьмой номер, чтобы я сделал вид, будто переключаю вызов, а телефон бы продолжал звонить просто так. Он вроде бы куда-то торопился. Это было сразу после ссоры…
— Ссоры? — рявкнул Гэхаловуд. — Какой ссоры? Что еще за ссора?
— Да тут ваш приятель повздорил с одним типом. Приехал маленький старичок на машине, специально, чтобы ему закатить сцену. Сердитый такой. Крики начались, все такое. Я уж хотел вмешаться, но старичок в итоге сел в машину и уехал. Вот после этого ваш приятель и решил тоже уехать. Я бы его в любом случае выставил, не люблю, когда скандалят. Клиенты жалуются, а я потом выволочку получай.
— А из-за чего была ссора?
— Из-за какого-то письма. По-моему. Старик кричал вашему приятелю: «Это были вы!»
— Письма? Какого письма?
— А я-то откуда знаю?
— И что потом?
— Старик уехал, а ваш приятель смылся.
— Вы сможете его опознать?
— Старика? Да нет, вряд ли. А вы спросите у своих коллег. Потому что этот псих ненормальный еще раз вернулся. И я вам скажу, по-моему, он хотел вашего приятеля прикончить. Я много расследований видел, все время сериалы по телику смотрю. Приятель ваш уже смотал удочки, но я почувствовал, что дело нечисто. И даже копов вызвал. Две машины дорожной полиции приехали, очень быстро, проверили его, ну и отпустили. Сказали, что все в порядке.
Гэхаловуд тут же позвонил в Главное управление полиции и попросил выяснить личность человека, которого недавно проверяла дорожная полиция в мотеле «Морской берег».
— Перезвонят, как только получат информацию, — сказал он мне, нажимая на отбой.
Я ничего не понимал. Провел рукой по волосам и сказал:
— Это бред! Это какой-то бред!
Администратор вдруг странно посмотрел на меня и спросил:
— Вы мистер Гольдман?
— Да, а что?
— А то, что ваш приятель оставил мне для вас конверт. Сказал, что придет молодой парень, будет его искать и наверняка скажет: «Это бред! Это бред!» И сказал, что когда парень придет, чтобы я ему отдал вот это.
Он протянул мне крафтовый конвертик, в котором лежал ключ.
— Ключ? — спросил Гэхаловуд. — А больше ничего?
— Ничего.
— А от чего этот ключ?
Я внимательно осмотрел ключ, его форму. И вдруг вспомнил:
— Шкафчик в фитнес-клубе Монберри!
Через двадцать минут мы были уже в раздевалке фитнес-клуба. В шкафчике номер 201 лежала переплетенная стопка бумаги и письмо, написанное от руки.
 
Дорогой Маркус! 
 
Если Вы читаете эти строки, значит, вокруг Вашей книжки поднялся дикий скандал и Вам нужны ответы. 
 
Это может быть Вам интересно. Эта книга и есть правда. 
 
Гарри. 
 
Стопка бумаги оказалась не очень толстой, напечатанной на пишущей машинке рукописью, озаглавленной
 
Гарри Л. Квеберт
 
ЧАЙКИ АВРОРЫ
 
роман 
 
— И что это значит? — спросил Гэхаловуд.
— Понятия не имею. Похоже, неопубликованный роман Гарри.
— Бумага старая, — произнес Гэхаловуд, внимательно разглядывая страницы.
Я быстро пролистал текст.
— Нола часто говорила о чайках, — сказал я. — Гарри сказал, она любила чаек. Тут должна быть какая-то связь.
— Но почему он пишет, что это и есть правда? Может, это текст о том, что произошло в семьдесят пятом?
— Не знаю.
Мы решили отложить чтение на потом и отправиться в Аврору. Мой приезд не остался незамеченным. Прохожие набрасывались на меня и всячески выражали мне свое презрение. У дверей «Кларкса» Дженни, взбешенная тем, как я описал ее мать, и не желавшая верить, что ее отец писал анонимные письма, публично осыпала меня оскорблениями.
Единственным человеком, удостоившим нас беседы, оказалась Нэнси Хаттауэй, и мы отправились к ней в магазин.
— Не понимаю, — сказала мне Нэнси. — Я вам о матери Нолы ничего не говорила.
— Но вы же мне говорили, что видели синяки. И еще рассказывали, как вас пытались убедить, что Нола больна, когда она на неделю сбежала из дома.
— Там был только отец. Это он не пускал меня в дом, когда Нола в том самом июле на неделю как сквозь землю провалилась. Про мать я вам ни разу не говорила.
— Вы мне рассказывали, что ее били железной линейкой по груди. Помните?
— Что били, да. Но я не говорила, что била мать.
— Я записал ваши слова! Это было двадцать шестого июня. У меня с собой запись, смотрите, вот дата.
Я включил плеер:
 
— Странно, что вы так отзываетесь о преподобном Келлергане, мисс Хаттауэй. Я встречался с ним несколько дней назад, и он показался мне человеком скорее мягким.
 
— Он может производить такое впечатление. Во всяком случае, на людях. Вроде бы в Алабаме он творил чудеса, и его позвали на выручку, потому что приход Сент-Джеймс приходил в запустение. И действительно, не успел он его возглавить, как по воскресеньям в храме стало полно народу. Но в остальном… трудно сказать, что на самом деле творилось дома у Келлерганов.
 
— Что вы хотите сказать?
 
— Нолу били.
 
— Что?
 
— Да, ее жестоко избивали. Помню одну ужасную сцену, мистер Гольдман. В начале лета. Я тогда первый раз заметила синяки на теле Нолы. Мы пошли купаться на Гранд-Бич. Нола казалось грустной, я думала, из-за мальчика. Был один парень, Коди, старшеклассник, он за ней увивался. А потом она призналась, что дома к ней придираются, говорят, что она гадкая девочка. Я спросила почему, и она упомянула какой-то случай в Алабаме, но больше ничего рассказывать не захотела. А потом, на пляже, когда она разделась, я увидела у нее на груди страшные синяки и рубцы. Я тут же спросила, что это за ужас, и, представьте, она ответила: «Это мама, она меня в субботу побила, железной линейкой». Я, конечно, не поверила своим ушам, думала, что чего-то не поняла. Но она повторила: «Это правда. Это она мне говорит, что я гадкая девочка». У Нолы был такой расстроенный вид, что я не стала настаивать. После пляжа мы пошли к нам домой, и я намазала ей грудь бальзамом. Я сказала, что ей надо с кем-то поговорить о своей матери, например, с медсестрой в школе, миссис Сэндерс. Но Нола сказала, что больше не хочет говорить на эту тему.
 
— Вот! — воскликнул я, поставив плеер на паузу. — Вот видите, вы говорите о матери.
— Нет, — возразила Нэнси. — Я только удивилась, что Нола упомянула мать. Я просто хотела объяснить, что у Келлерганов творилось что-то странное. Я ни секунды не сомневалась, что вы знаете, что ее нет в живых.
— Но я же ничего не знал! То есть я знал, что мать умерла, но я думал, она умерла после того, как пропала дочь. Помню, Дэвид Келлерган, когда я к нему пришел в первый раз, даже показал мне фото жены. Я еще удивился, что он так любезно меня принял. Помню, я ему сказал что-то вроде: «А ваша жена?» А он ответил: «Давно умерла».
— Да, вот теперь, когда я послушала запись, я понимаю, что могла ввести вас в заблуждение. Это ужасное недоразумение, мистер Гольдман. Мне очень жаль.
  
Я снова включил плеер:
 
— …с медсестрой в школе, миссис Сэндерс. Но Нола сказала, что больше не хочет говорить на эту тему.
 
— А что произошло в Алабаме? — спросил я.
 
— Понятия не имею. Так никогда и не узнала. Нола мне не сказала.
 
— Это как-то связано с их отъездом?
 
— Не знаю. Мне бы очень хотелось вам помочь, но я правда не знаю.