"Современный зарубежный детектив". Компиляция. Книги 1-33 (СИ)
— Написать книгу не значит убить, мистер Стерн.
— Похоже, ваше расследование чертовски буксует, если вам приходится являться сюда и расспрашивать о моем прошлом и об этом Лютере. Разговор окончен, мистер Гольдман.
Он позвал горничную и велел ей меня проводить.
Я покидал кабинет Стерна с неприятным ощущением, что наша встреча ничего не дала. Я жалел, что не могу предъявить ему обвинения Нэнси Хаттауэй, но мне не хватало улик. Гэхаловуд предупреждал: одних ее показаний будет недостаточно, она скажет одно, а Стерн другое. Мне нужно было конкретное доказательство. И тут мне пришло в голову, что хорошо бы слегка прогуляться по этому дому.
Оказавшись в огромном вестибюле, я спросил горничную, нельзя ли перед отъездом зайти в туалет. Она проводила меня к туалету для гостей на первом этаже и, как и требует скромность, сказала, что подождет у выхода из дома. Как только она скрылась из глаз, я кинулся по коридору осматривать то крыло здания, в котором находился. Я не знал, что именно ищу, но знал, что делать это надо быстро. Это был единственный шанс найти какое-то звено, связующее Стерна с Нолой. С бьющимся сердцем я открывал наугад какие-то двери, молясь, чтобы в комнатах никого не оказалось. Но везде было пусто; передо мной была только анфилада богато убранных гостиных. Огромные окна выходили на великолепный парк. Прислушиваясь к малейшему шуму, я продолжал обыск. Толкнул еще одну дверь и оказался в маленьком кабинете. Заскочил внутрь и стал открывать шкафы: внутри были папки, горы документов. Те, что я успел пробежать, не представляли для меня интереса. Я что-то искал — но что? Что в этом доме, тридцать лет спустя, могло вдруг попасться мне на глаза? Время поджимало: если я не вернусь через пару минут, горничная пойдет в туалет меня искать. В конце концов я попал еще в один коридор, с одной-единственной дверью. На всякий случай я открыл и ее: она вела на просторную веранду, укрытую от нескромных взглядов целыми джунглями плюща. Там стояло несколько мольбертов с неоконченными полотнами, на столе были разбросаны кисти. Мастерская художника. На стене была развешана серия картин, весьма удачных. Одна из них привлекла мое внимание: я сразу узнал висячий мост по дороге к Авроре, на берегу моря. Тогда я понял, что на всех картинах изображена Аврора. Гранд-Бич, главная улица, даже «Кларкс». Сходство было поразительное. Везде стояла подпись «Л. К.» и даты — не позднее 1975 года. И тут я заметил еще одну, бóльшую по размеру картину, висящую в углу; перед ней было расположено кресло, и только у нее имелась подсветка. Это был портрет юной женщины. Видна была только верхняя часть ее груди, но становилось ясно, что она обнажена. Я подошел поближе; лицо на портрете показалось мне знакомым. А еще через мгновение я вдруг с изумлением понял — это портрет Нолы. Это была она, вне всякого сомнения. Я сделал несколько фото на мобильный телефон и немедленно выскочил из комнаты. Горничная топталась у входа. Я вежливо попрощался с ней и поскорей унес ноги, дрожа и обливаясь потом.
* * *Спустя полчаса после своего открытия я влетел в кабинет Гэхаловуда в Главном управлении полиции штата. Он, естественно, пришел в ярость: ведь я ездил к Стерну, не переговорив предварительно с ним.
— Вы невыносимы, писатель! Просто невыносимы!
— Я всего лишь нанес ему визит, — возразил я. — Позвонил в дверь, попросил меня принять, он меня принял. Не вижу здесь ничего дурного.
— Я же вам сказал: подождите!
— Чего подождать, сержант? Вашего высочайшего благословения? Или чтобы улики свалились с неба? Вы тут стенали, что не хотите с ним связываться, ну а я стал действовать. Вы стенаете, а я действую! И смотрите, что я у него нашел!
Я показал ему фото на телефоне.
— Картина? — презрительно протянул Гэхаловуд.
— Посмотрите хорошенько.
— О боже… Это вроде бы…
— Нола! У Элайджи Стерна висит портрет Нолы Келлерган.
Я переслал фото Гэхаловуду по электронной почте, и он их распечатал в большом формате.
— Это Нола, она самая, — подтвердил он, сравнив их с фотографиями, хранящимися в деле.
Качество изображения было неважное, но сомнений не оставалось.
— Значит, связь между Стерном и Нолой действительно существует, — сказал я. — Нэнси Хаттауэй утверждает, что Нола поддерживала отношения со Стерном, а теперь я нахожу портрет Нолы у него в мастерской. Да, я вам не все сказал: до 1976 года дом Гарри принадлежал Элайдже Стерну. Когда Нола исчезла, фактическим владельцем Гусиной бухты был Стерн. Чудные совпадения, правда? Короче, требуйте ордер и вызывайте мотоциклистов: пора произвести у Стерна обыск по всей форме и посадить его под замок.
— Ордер на обыск? Вы совсем сбрендили, бедный мой друг! На основании чего? Ваших фото? Они незаконны! Эти улики ничего не стоят: вы обшаривали дом без разрешения. Я бессилен. Чтобы приняться за Стерна, нужно что-то другое, а он тем временем, конечно, избавится от картины.
— Но ведь он не знает, что я ее видел. Я заговорил с ним о Лютере Калебе, и он стал нервничать. Что до Нолы, то он заявил, что знает ее очень смутно, а у самого висит ее портрет в полуголом виде. Не знаю, кто написал эту картину, но в мастерской висят и другие, за подписью «Л. К.». Может, Лютер Калеб?
— Не нравится мне вся эта история, писатель. Если я возьмусь за Стерна и сяду в лужу, мне конец.
— Знаю, сержант.
— Поговорите о Стерне с Гарри. Попробуйте что-нибудь выяснить. А я покопаюсь в биографии этого Лютера Калеба. Нам нужны надежные факты.
В машине, по пути из Главного управления полиции в тюрьму, я услышал по радио, что все книги Гарри почти во всех штатах изъяты из школьной программы. Это был конец: меньше чем за две недели Гарри потерял все. Отныне он запрещенный писатель, профессор без места, человек, которого ненавидит вся страна. Чем бы ни завершилось следствие и судебный процесс, его имя запятнано навсегда; теперь его творчество навеки связано с шумихой вокруг лета с Нолой, и ни один устроитель культурных торжеств, безусловно, не осмелится больше включить Гарри в программу, во избежание скандала. Это был моральный электрический стул. Хуже всего, что Гарри совершенно ясно понимал ситуацию; войдя в зал для свиданий, он первым делом спросил:
— А если меня убьют?
— Никто вас не убьет, Гарри.
— Но разве я еще не умер?
— Нет. Вы не умерли! Вы великий Гарри Квеберт! Как важно уметь падать — помните? Главное не падение, потому что падение неизбежно, главное уметь подняться. И мы поднимемся.
— Вы классный парень, Маркус. Но шоры дружбы не дают вам увидеть правду. В сущности, вопрос не в том, убил ли я Нолу, или Дебору Купер, или хоть президента Кеннеди. Вопрос в том, что у меня была связь с этой девочкой, и это непростительно. А эта книжка? Черт меня дернул написать эту книжку!
Я повторил:
— Мы поднимемся, вот увидите. Помните, как мне надавали по морде в Лоуэлле, в том сарае, где был подпольный боксерский зал? Я никогда в жизни так удачно не поднимался.
Он натужно улыбнулся и спросил:
— А вы как? Новые угрозы были?
— Скажем так, возвращаясь в Гусиную бухту, я всякий раз задаюсь вопросом, что меня там ждет.
— Разыщите того, кто это делает, Маркус. Разыщите и врежьте от души. Мне невыносима мысль, что кто-то вам угрожает.
— Не берите в голову.
— А ваше расследование?
— Продвигается потихоньку… Гарри, я начал писать книгу.
— Это замечательно!
— Это книга о вас. Я рассказываю о нас, о Берроузе. И о вашей истории с Нолой. Это книга о любви. Я верю в вашу историю любви.
— Прекрасная дань ее памяти.
— Значит, вы меня благословляете?
— Ну конечно, Маркус. Знаете, вы были, наверно, одним из самых близких моих друзей. Вы блестящий писатель. Мне очень лестно, что я стану героем вашей новой книги.
— Почему вы говорите в прошедшем времени? Почему говорите, что я был одним из ваших ближайших друзей? Мы же по-прежнему друзья, нет?