"Современный зарубежный детектив". Компиляция. Книги 1-33 (СИ)

— Не проявил к вам никакого сочувствия… сострадания?
— Фил ни к кому не проявляет сострадания, — горько усмехаюсь я. — Только поймите меня правильно, он не такой уж плохой человек. Как отец, например, он просто замечательный, не то что муж. Он думал, после смерти Сэнди я продолжу карьеру, а материнство для меня не станет тяжким грузом, но, увы, все оказалось не так. — Я пожимаю плечами. — В общем, сейчас он пытается добиться совместной опеки. Робби уже почти восемнадцать, через несколько месяцев он станет совершеннолетним, и его это касаться не будет. Но Лорен еще только одиннадцать, и Фил хочет, чтобы она больше времени проводила с ним и с Эрикой.
  
— А сама Лорен что думает?
— Примерно неделю назад я сказала бы, что она категорически против. Но сейчас она на меня очень сердится и, весьма вероятно, согласится, и тогда я ее потеряю. — Глаза наполняются слезами, я быстро-быстро моргаю. — А Фил настроен решительно, он всегда получает то, что хочет. — Я рассказываю о письме от адвоката, об условиях нашего соглашения. — Так вот, проникнув к нам в дом, Кирсти украла из моего докторского саквояжа несколько рецептурных бланков. Я мало понимаю в вашей полицейской работе, зато я кое-что понимаю в людях и скажу, что Кирсти — девочка непростая. Умная, способная управлять окружающими и ситуацией. Как раз такая, от которой любой матери захочется держать своих детей подальше, у нее деструктивный тип поведения. Она мгновенно вычисляет твою слабую точку и тут же использует ее, манипулируя тобой в своих целях. Так она поступила с Тесс Уильямсон, а теперь вот и со мной.
— И что она собирается делать с этими бланками?
— Она научилась правильно выписывать рецепт, в дан ном случае на морфин, и подделывать мою подпись. Указала имя Тесс, чтобы та получила в аптеке морфин, а сама хотела использовать это против меня.
— Каким образом?
— Тесс сказала бы, что это я заставила ее купить препарат. Она полностью в руках Кирсти. Делает все, что та прикажет, и я думаю, так и будет до тех пор, пока Кирсти не выжмет из Тесс все.
— И поэтому вы согласились на статью в газете?
— Да, нельзя допустить, чтобы Фил узнал, будто я незаконно приобретаю наркотик. Он бы, не задумываясь, использовал это против меня.
— На основании всего того, что вы сейчас рассказали, ни один прокурор не сможет открыть дело.
— Уголовное — да, может быть. Но дело об опеке? Люди склонны верить, что дыма без огня не бывает. Тем более в моем прошлом есть факты, которыми не больно похвастаешься. Я работаю в центре реабилитации наркоманов, а у них связи с черным рынком. И это еще не все. Кирсти живет в одной квартире с людьми, которые, как она уверяет, будут рады облить меня грязью. А я не хочу быть матерью наполовину. Потеря Лорен для меня хуже смерти, и я не буду рисковать.
— И все же не думаю, что надо ей уступать, — говорит Шон.
— Может быть… Но знаете, что я думаю? Вся эта история закрутилась давно и по моей вине. Ошибка, конечно, несчастный случай, но цена его — человеческая жизнь. Нравится нам это или нет, любой поступок влечет за собой последствия. Я полагала, смерть Сэнди никак не скажется на моей судьбе… Выходит, ошибалась.
Закончив свою странную исповедь, чувствую, что ко мне вернулся аппетит, подцепляю вилкой что-то на тарелке и отправляю в рот.
— Почему я работаю в центре, вместо того чтобы сидеть дома с детьми? Ведь можно трудиться сверхурочно в клинике, врачей не хватает, а денежки всегда нужны. Но я этого не делаю, потому что хочу быть лучше, чем я есть на самом деле.
— Но зачем трезвонить на весь мир про ваши прошлые ошибки? Вы не заслужили этого и не должны так думать.
— А ведь про мою успешную работу в центре растрезвонили!
— Но не вы же сами просили наградить вас.
— Это правда. И поверьте, я никак не ожидала, что смерть Сэнди вдруг аукнется. Меня мучило чувство вины, но я об этом не очень-то распространялась, а близкие и друзья помогли мне пережить несчастье, сделали все, чтобы я о нем много не думала.
— Но?
— Но… — вздыхаю я. — Все-таки нужно было понести наказание за свою ошибку.
Шон покончил с мидиями, я успешно расправилась с салатом и встала.
— Хотите познакомиться с моим братом?
Мы влезаем во взятую напрокат машину, совсем маленькую, сидеть в ней приходится, прижимаясь плечом к плечу. У Шона билет на тот же обратный рейс, что и у меня, в понедельник утром, так что…
— Пару дней можно погостить у Деклана и Эйслинг, — предлагаю я.
— Может, стоит сначала позвонить? Сказать, что вы едете не одна?
— Они будут только рады. У них там полно места.
По дороге вспоминаем детство, и я узнаю, что у него есть два брата, что он средний, что братья с семьями живут в Глазго. Родители умерли, сначала мать, потом отец, переживший жену всего на два года…
— Это случилось в девяностые, когда Тони Блэр обещал нам всем райскую жизнь.
Шон прижимается к дверце, а я отчаянно верчу баранку на крутых виражах, которые не заканчиваются уже целую милю.
— А ваши родители живы?
— Отец умер десять лет назад. Мать еще жива, но я с ней стараюсь поменьше общаться. Впрочем, у нее скоро операция, и мне надо будет приехать поухаживать за ней. Да-а, это будет непросто, — вздыхаю я. — Мы с ней не очень ладим.
— Неужели здесь трудно нанять сиделку?
— Нет, конечно, но мать станет капризничать, Эйслинг придется приезжать, утрясать… Познакомитесь с моей золовкой, сами увидите, что мирить и утрясать она умеет, это ее стихия, но не хочется сваливать это на нее. Она недавно родила. У них с братом уже пятый.
Чем ближе подъезжаем к ферме, тем больше я волнуюсь, сижу как на иголках, едва замечаю знакомые места.
— Смотрите, это католическая женская школа, здесь я училась, а вон там магазин, где можно заодно перекусить, вкуснее не кормят во всей Ирландии. А вон под тем деревом я потеряла невинность. Его звали Габриэль, в честь архангела Гавриила.
— Как романтично! — смеется Шон. — Наверное, было очень неудобно.
— Вообще-то, нет, довольно приятно.
Дорога вьется по деревне, и, подъезжая к церкви, я вдруг вижу на тротуаре отца О’Риордана; он стоит, заложив руки за спину, и смотрит по сторонам. Хочется развернуться и удрать, стать невидимкой, но, увы, слишком поздно, он делает шаг вперед, поднимает руку, я жму на тормоза и опускаю стекло.
— Неужели это сама Скарлетт Нотон?
— Да, святой отец. Рада встретить вас, святой отец.
— Издалека приехали, Скарлетт?
— Да, святой отец.
— А на святой мессе мы будем иметь удовольствие вас видеть?
— Думаю, да, святой отец. Но не в этот раз.
— А как поживает ваша матушка?
— Спасибо, хорошо, святой отец.
— Тяжелая женщина, между нами будь сказано. — Он наклоняется, заглядывает в автомобиль, протягивает через меня руку. — Простите, а вы кто будете?
— Шон О’Рейли. Рад познакомиться.
— Доброе ирландское имя.
Вполуха слушаю разговор Шона с отцом О’Риорданом, гляжу вдоль улицы, узнаю знакомые лица, вижу витрины магазинов, которые нисколько не изменились с тех пор, как я уехала отсюда.
— …И прочая чепуховина, — заключает отец О’Риордан и хлопает ладонью по крыше. — Ну, поезжайте и смотрите, в следующий раз погостите подольше.
Не успеваем проехать несколько ярдов, как Шон разражается смехом.
— Чего это он называет вас Скарлетт?
— Меня крестили именем Скарлетт Оливия Нотон, но, приехав в Эдинбург, я предпочла второе имя. Так вот и стала Оливией.
— Здесь вы какая-то совсем другая, — снова смеется он. — Полагаю, мне не будет высочайше позволено называть вас именем Скарлетт?
  
— Полагаю, что нет, — отвечаю я сухо.
Он хохочет, и в глазах его прыгают чертики.
Выворачиваю на узкую дорожку, она вся в ухабах, и пока мы едем к ферме, расположенной почти в миле от трассы, нас немилосердно трясет и швыряет. Отсюда прекрасно видны освещенные ярким солнцем крыши. Останавливаемся возле дома, племянники и племянницы радостно выбегают навстречу, потом выходит и Эйслинг с новорожденным на руках, мы все обнимаемся, смеемся. Представляю Шона. Мне не терпится увидеть брата. Старший мальчик бежит за ним, мы пока стоим и разговариваем, а я все посматриваю на дом: ну когда же появится Деклан. А вот и он, выходит из-за амбара, слышу свое имя и бегу к нему, словно мне снова тринадцать лет. Он крепко обнимает меня, не отпускает секунд двадцать, я плачу, не могу сдержать слез, потому что очень-очень его люблю.