"Современный зарубежный детектив". Компиляция. Книги 1-33 (СИ)
Та молчит. В последний раз с ненавистью бросает на меня взгляд и уходит. Слышу, как ее каблуки барабанят по ступенькам – она бежит к себе.
Беру у Дейзи трубку:
– Алло?
– У твоей дочери приятный голос.
У меня сжимается сердце: снова Орла. Вся моя решимость испаряется мгновенно, как капля воды на раскаленной плите.
– Грейс!
Я кладу трубку, беру аппарат, иду через кухню и спускаюсь на три ступеньки вниз, в подсобку. Через несколько секунд он снова звонит. Я не отвечаю. Отключаю звонок, вижу, как вспыхивает дисплей и наконец гаснет – на другом конце трубку повесили. Стою, сложив руки на груди, жду. Это повторяется несколько раз, и мне становится ясно, что настроена она решительно и прекращать не собирается. Когда дисплей вспыхивает уже в десятый раз, отвечаю:
– Чего тебе надо?
Говорить стараюсь спокойно, кажется, получается, но колени дрожат, и ноги подкашиваются. Снова беру себя в руки.
– Говорю, голос у твоей дочери совсем как у тебя. Она на тебя похожа?
– Чего тебе надо, Орла?
– Поболтать, – беззаботно отвечает та. – Чего же еще?
– А вот мне не хочется с тобой болтать, – говорю я. – Так что больше не звони.
– Послушай, Грейс, чего ты на меня дуешься? – В ее голосе слышится недоумение. – Почему бы нам не встретиться, не провести вместе часок-другой? Ведь когда-то мы дружили.
– Вот именно – когда-то. Двадцать четыре года назад.
– Но мы же все равно были подругами. Причем близкими. Настоящего друга найти не так-то легко, ты не согласна?
– У меня хватает друзей. И я вполне ими довольна.
– А я хочу с тобой встретиться, – говорит она, на этот раз более уверенно, и за внешне вполне доброжелательным и дружелюбным голосом я ощущаю холодную сталь.
– А я – нет, – твердо отвечаю я. – И хочу, чтоб ты мне больше не звонила.
– Не понимаю. – Она громко вздыхает.
Я жду.
– У нас же с тобой было столько общего, вспомни. Разве нет?
– Все это было давно… и неправда.
«Похоронено и забыто», хочется сказать, но я этого не делаю.
– Ну хоть разок. Давай хоть разок встретимся. Ради нашего прошлого.
– Какого именно прошлого?
– Ты что, хочешь сказать, у нас с тобой в прошлом не было ничего хорошего? Неужели все годы нашей дружбы будут окрашены тем, что случилось потом?
Я снова вспоминаю Розу. Она мне во всем доверяла – безоговорочно, бесконечно. Знакомая печаль сочится и заливает душу, как сок помятого до несъедобности плода.
– Да, будут, – отвечаю я.
– Грейс, я переменилась, теперь я совсем другая. – Она понижает голос до шепота. – Честное слово. Не могу объяснить… По телефону все звучит как-то глупо, и мне кажется… я боюсь, что ты мне просто не поверишь.
Она смеется, и этот звук раздражающе скрежещет у меня в голове.
Я отнимаю трубку от уха и держу ее на вытянутой дрожащей руке, чтобы только не слышать ее взвинченного голоса.
– Понимаю, все это может показаться довольно странным, прошло столько времени, и вот я снова явилась, позвонила, но прошу тебя, выслушай меня. Я приехала в гости к маме. Сейчас она в Эдинбурге живет. В Мерчистоне. А папа, ты знаешь, наверно… несколько лет назад он умер.
Я снова прикладываю трубку к уху.
– Мне очень жаль. – Мне действительно его жаль. – Мне очень нравился твой отец. Он всегда ко мне хорошо относился. И твоя мама тоже. – Секунду молчу. – И я ее тоже любила.
– Я знаю. Все это было очень грустно. Папа сильно болел, мучился, ему было очень больно, но в конце успокоился и… ну… В общем, всем нам придется рано или поздно…
– Ты говоришь как настоящая американка.
– Правда?
– Интонация. Некоторые слова.
– Это благодаря Канаде. Я жила там довольно долго.
– А как твоя мама?
– Нормально. Снова вышла замуж. Счастлива с новым мужем. Мюррей Купер его зовут. Добрый малый, как ты говоришь.
Я напряженно пытаюсь уловить в ее голосе хоть капельку озлобленности или обиды, но ничего такого не слышу. Может, она и вправду изменилась? Отбрасываю эту мысль, вспомнив слова Юана: «Выясни, чего она хочет».
– Зачем ты хочешь встретиться?
– Длинная история. Лучше говорить тет-а-тет.
– А какое отношение эта твоя длинная история имеет ко мне?
Стараюсь говорить легко и свободно, а у самой челюсть трясется, во рту пересохло, каждое слово дается с трудом.
– Успокойся, Грейс. Это совсем не то, что ты думаешь, – таинственно говорит она, и в интонации ее слышится радость. – Давай я заеду к тебе завтра, идет?
– Нет, – быстро отвечаю я. – Лучше я к тебе. И не завтра. Давай в четверг.
– В Эдинбурге?
– Да. Мне все равно там надо купить кое-какие материалы – кисти, акрил и все такое.
– Ты все еще занимаешься живописью?
– Где встретимся?
– Есть один ресторанчик, на середине Кокберн-стрит, с левой стороны, если ехать к центру. В час устроит?
– Отлично.
– С нетерпением жду.
Слышу, она улыбается.
– До встречи.
И все, тишина, но ноги мои продолжают дрожать в коленках и больше не держат – я опускаюсь прямо на пол. Минут пять, не меньше, сижу без движения, пытаюсь осмыслить степень своего испуга. С одной стороны, она говорила дружелюбно и заинтересованно, но с другой – была напориста, бесцеремонна и довольно решительна. Возможно, ей просто хочется возобновить нашу дружбу, но это вряд ли. Орла никогда и ничего не делала просто так, у нее всегда были тайные намерения и планы, и, как напомнил мне Юан, пока она не добьется своего, не остановится. Вспоминая прошлое, мне не понадобилось много времени, чтобы прийти к твердому убеждению: даже если в ней осталась лишь половина прежней неудержимости и способности манипулировать людьми, мне надо ее очень и очень опасаться. Осторожность и еще раз осторожность. Нельзя снова впускать ее в свою жизнь, ни в коем случае. Зачем мне это живое напоминание случившейся много лет назад трагедии? А кроме того, я не хочу, чтобы она появилась рядом с Полом и моими девочками в свете того, что ей обо мне известно.
Июнь 1978 года – 1982 год
Мать Орлы – француженка. Она носит аккуратные черные костюмы с узкой юбкой ниже колена и коротеньким, свободного покроя жакетом с квадратными карманами и большими пуговицами. На ней всегда какой-нибудь шелковый шарфик с узорами, который она обычно три раза оборачивает вокруг шеи и подтыкает под воротничок. И еще она неизменно надевает не колготки, а чулки. И туфельки с каблуками в три дюйма. Губы красит красной помадой, хранит которую в холодильнике. Духи ее одновременно и простенькие, и очень необычные, и это мне в ней чрезвычайно нравится. За мойкой посуды она всегда напевает печальные песенки. Она курит сигареты открыто и вызывающе, затягивается, закидывает голову и пускает в потолок кольца дыма. Меня она называет «mon petit chou» [544] и гладит по голове, словно кошку, медленными, долгими и щедрыми движениями, и я всегда при этом гляжу ей в лицо и не могу не улыбаться. Когда я прихожу к ним в гости, она целует меня в обе щеки. У нее случаются вспышки гнева, и тогда она топает ножкой и употребляет слово «merde». [545] И тут же, буквально через секунду, весело смеется, словно мир для нее снова стал исполненным счастья и радости. Когда отец Орлы приходит домой с работы, она целует его в губы и гладит его руку таким же движением, каким меня по голове.
– Эта мадам – совершенная эгоистка, – говорит моя мама.
– Рыбка, которую выбросили из воды, – говорит мать Юана.
– Бог знает что в ней Роджер нашел, – говорит мой отец. – Кокетничает, как блоха в бутылке.
А мне она кажется удивительной женщиной. Когда мне уже десять лет, я задаю ей вопрос: неужели она всегда хотела жить в Шотландии? Она запрокидывает голову и хохочет, словно не слышала вопроса смешнее. Потом смотрит на меня загадочным взглядом.