"Современный зарубежный детектив". Компиляция. Книги 1-33 (СИ)

Потом однажды ее вызвал комиссар и сказал, что ее хочет видеть начальник отдела по борьбе с наркотиками.
Лара не понимала по-арабски, и никто в отделе не понимал, ни начальник, ни Гарелло, который глядел на нее без всякого выражения. Но имелся переводчик. Единственное, что она уловила сквозь шум в наушниках, было ее собственное имя. Имя и фамилия.
– Это перехваченный разговор по мобильнику, говорит североафриканский сбытчик, человек Рашида, который… Впрочем, это не важно. Приятель говорит по телефону с кем-то, кого мы не знаем, и, как вы слышали, называет ваше имя. Он говорит… что он там говорит?
  
Переводчик произносит фразу сначала по-арабски, потом по-итальянски:
– Должна умереть.
– Да, но не совсем так, он говорит с вопросительной интонацией, он спрашивает. Должна умереть?
Лара оперлась рукой на спинку стула, потому что была там вопросительная интонация или нет, а сознание она все равно начала терять. «Должна умереть. Как это, я должна умереть? Почему?»
– Это мы у вас и спрашиваем. Потому что этот парень говорит еще… что он там еще говорит?
На этот раз переводчик сказал сразу по-итальянски:
– Эта албанская подстилка должна умереть.
Лара села.
– В Болонье есть друзья албанцев Яри и друзья марокканцев Рашида. Если албанцы к кому-то относятся хорошо, то марокканцы к нему относятся плохо, и наоборот.
Ей не понравилось, как смотрел на нее начальник отдела по борьбе с наркотиками. Гарелло тоже на нее смотрел, но не так. В его взгляде чувствовалась скрытая ненависть и еще много чего, но в глазах начальника было другое.
– Послушай, Лара, я тебя так называю, потому что ты могла бы быть моей дочерью. Если у тебя есть что сказать, лучше скажи сейчас. Ты ничего не хочешь мне сказать? Этот интерес марокканцев очень странен. И странно, что ты получаешься соучастницей албанцев. Когда вы оказались там с этим бедолагой, в вас стреляли. Почему? Какой промах вы с ними совершили? А потом, те говорят, что ты должна умереть… Тебе так-таки и нечего сказать?
Лара не ответила. Голос куда-то исчез, и внутри было очень холодно. Она даже задрожала.
– И потом, этот случай с главным инспектором Гарелло…
– Нет, комиссар, прошу прощения…
Начальник отдела поднял руку, и Гарелло пожал плечами.
– Мы же договорились не упоминать об этом… – пробормотал он.
– Ну уж нет, потому что и это тоже странно. Вот смотрите, именно вы прибываете на место происшествия, когда инспектору пришлось отбиваться от двоих албанцев, причем они не просто воры, они сбывают наркотики, и на кого они работают? Ясно, на Яри.
– Но у нас был вызов, – прошептала Лара, – из оперативного центра…
– И вы поехали туда, тут сказать нечего, таков был приказ. Но потом что ты делаешь? Ты меняешь показания и обвиняешь инспектора. Почему? Знаешь, как это называется, Лара? Это называется вводить в заблуждение. Разумеется, мы здесь обсуждаем только гипотезу. Если только у тебя не появилось что сказать. Ты ничего не хочешь сказать, Лара?
Она почувствовала, как слезы побежали по щекам еще раньше, чем она подняла взгляд. Даже носом не шмыгнула. Просто плакала с сухими глазами, только две слезы выкатились, и еще вздохнула, будто всхлипнула, как ребенок.
Начальник отдела еще немного подождал:
– Хорошо. То есть плохо. Послушай меня. Я похлопочу, чтобы тебя перевели в другой город, в офис, потому что здесь нам не нужен еще один мертвый полицейский. Тебе сразу придет извещение о расследовании, которое я открываю по твоему делу и по делу убитого бедняги. И все-таки подумай. Только мы можем тебя прикрыть. Помни об этом. У тебя никого нет, кроме нас.
Лара подняла глаза и встретилась взглядом с Гарелло. Он улыбался одними глазами.
Она думала: меня подставили.
Я ведь не такая, как в кино, я боюсь, я ничего не поняла, и мне страшно. Я умею разговаривать с мужьями, которые бьют жен, с мальчишками, пропадающими на дискотеках, я могу распознать наркомана в передозировке, угнанный автомобиль, я никогда не затопчу места преступления, не оставлю даже следа от туфель. Я все нахожу, могу найти кокаин в машине, нож в кармане, я знаю все диски «U2», все книги Барикко, я быстро просекаю, когда мне морочат голову, но я не из тех, кто с лету все понимает. Я подам рапорт. Но кому подавать, если я сама в подозреваемых?
Она думала: я ничего так и не поняла.
Думала: что же теперь делать?
Она залезла под душ. Потом подождала, пока вернется Марко после работы в библиотеке, и все ему рассказала.
И по мере того как рассказывала, слезы высыхали, и она заметила, что, даже если она и не такая, как в кино, она тоже начинает кое-что понимать.
– Ты что, спятила, Ларик?
«Ага», – подумала Лара, но вслух не сказала. Она держала Гарелло под прицелом пистолета, одна рука снизу, другая сверху, как учили в академии.
– Брось пушку. И сними палец с курка, она может выстрелить, когда ты того не захочешь.
А я захочу. Но она знала, что не выстрелит. Она еще никогда ни в кого не стреляла.
– Ты в кого-нибудь стреляла, Ларик? – прошептал Гарелло. – Ничего хорошего в этом нет, даже если у тебя куча причин выстрелить, можешь мне поверить.
– Пошли наверх. Повернись. И не вздумай шутить.
– Не вздумай шутить, Ларетта. Ты что, думаешь, это кино?
Всю дорогу наверх в лифте и потом, когда он открывал дверь, она думала, что, с его силой, он запросто мог наброситься на нее и вырвать из руки пистолет, но почему-то этого не сделал. Она закрыла дверь и остановилась в коридоре.
– Там мы почти что занялись любовью, помнишь? – Гарелло указал на комнату в глубине коридора.
– Ты меня достал, – сказала Лара. – Но почему именно я? Ты работаешь на Рашида.
Гарелло ничего не ответил. Только удовлетворенно хмыкнул. Лара поняла на лету. Она принялась расстегивать блузку и открыла живот, вытащив ее из джинсов. Приподняв блузку рукой, она повернулась боком, чтобы было видно спину.
– У меня нет микрофона. Если хочешь, разденусь догола.
– Валяй.
– Свинья.
– Я не шучу. Не знаю, чего тебе надо, Ларик, но если хочешь говорить со мной, я должен быть уверен. А нет – стреляй и будь здорова.
Лара стиснула губы, прикусив изнутри нежную кожицу. Потом, наступив на пятку кроссовки, стянула с ноги сначала ее, потом носок и то же самое проделала уже босой ногой с другой кроссовкой. Она сняла блузку, сначала один, потом другой рукав, перекладывая пистолет из руки в руку. Расстегнула джинсы, спихнув их вниз, и потопталась, пока они не съехали на пол. И осталась в трусиках и в лифчике.
Гарелло улыбнулся. Поднял бровь.
– Свинья! – сказала Лара.
Она оттянула резинку трусиков большим пальцем и стянула их вниз. Остался только лифчик.
Гарелло покачал головой:
– Сейчас делают такие малюсенькие микрофоны… Что-то мне кажется, что вот эта грудь больше вот этой.
Лара забрала щеку между зубов и так куснула, что губы онемели. Она чуть не разревелась. Потом опустила бретельки, схватила лифчик за чашечки и стащила на живот. Губы исказила гримаса, словно она что-то от себя отрывала и ей было очень больно. Перевернув застежку наперед, она отстегнула ее, и лифчик упал на пол.
Теперь она была совсем голая. Только пистолет в руке.
– Я работаю на Рашида, – сказал Гарелло. – Я с ним сговорился против албанцев. Если бы ты подумала, ты бы поняла, что все крупные операции я провел против Яри. Марокканцев же мы задерживали так, для отвода глаз, по уговору с Рашидом. Но не беспокойся, он никогда никого не пас.
Лара перенесла тяжесть тела с одной ноги на другую. Она начала замерзать, стоя голышом посреди коридора, с тяжелым пистолетом в руке. Ей казалось, что весь холод сосредоточился у нее на груди. Грудь заледенела и подрагивала.
  
– А тех двоих албанцев я пришил потому, что за пару дней до этого они хлопнули парня из группы Рашида. Они и не собирались ничего красть: это были крупные шишки. Рашид хотел их ликвидировать, но не привлекая внимания, поэтому за дело взялся я. Это я стрелял, я кинул кирпич. Никакой полицейский не прогнал бы воров лучше меня. Загвоздка одна: в дело влезла доставала. Слушай, может, пойдем сядем? Сидя лучше беседовать.