"Фантастика 2025-109". Компиляция. Книги 1-26 (СИ)

Местные тропы были гораздо лучше проторены, и Лузга уверенно показывал нужный путь. Дарника смущала лишь ситуация с девушками: что ему делать с ними тремя? Затруднение само разрешилось на первом дневном привале. Пока охотники и парни занимались приготовлением к еде и отдыху, Черна и Зорька позвали Дарника в лес. Там они принялись всячески играться с ним, упрашивая сделать их тоже настоящими воинами. Многочисленные шлепки и касания закончились тем, что они все трое оказались лежащими в траве без одежды в веселом и непринужденном переплетении. Как и Вета, тростенчанки восприняли новую для себя роль совершенно естественно, но если с рабыней это было простое молчаливое соитие, то с ними – как некий радостно-праздничный ритуал.
  
– Разве я похож на храброго короякского богатыря? – чтобы скрыть неловкость, пошутил, чуть отдышавшись, бежецкий вожак.
– Если мы будем каждый день называть тебя богатырем, то ты им станешь! – уверенно ответила более бойкая Черна.
– Она просто боится твоих бородатых, – объяснила за подружку Зорька.
– А то ты не боишься! – воскликнула Черна и с некоторой тревогой поинтересовалась у Дарника: – Ты ведь нас никому не отдашь?
– Только более храброму короякскому богатырю, – пообещал Маланкин сын.
Вернувшись к стану, он пристально вгляделся в лица тростенецких парней: как они отнесутся к происшедшему с их двоюродно-троюродными сестрами? Конечно, по лицам девушек все сразу поняли, что именно произошло с ними в лесу, но отнеслись к этому со снисходительными улыбками, как к чему-то само собой разумеющемуся и даже обязательному. Дарник невольно примерил то же самое на своих бежецких братьев – там бы такое встретило совсем другой прием.
И парней, и охотников гораздо больше заботило их неожиданное слияние в одну ватагу, хотелось как можно скорей обрести в своих малознакомых спутниках добрых надежных друзей. Не было никаких стычек и перебранок, напротив, каждый, включая даже охотников, стремился быть благожелательным и радушным. Лузга считался не только первым бойцом, но был душой и заводилой любой компании. На замечания Кривоноса отвечал с такой готовностью, что тому нечего было возразить. С Дарником он держался подчеркнуто предупредительно, но даже это не мешало ему быть в центре всеобщего внимания. Черна с Зорькой тоже все время показывали, что гордятся своим двоюродным братом. Так, после полуденной еды они принялись упрашивать его почитать «ну, вон, ту, нашу любимую, быль». Не заставив себя долго упрашивать и спросив у Дарника разрешения, Лузга достал из своей котомки пергаментный свиток и стал его вслух читать.
Это была сказочная история про юношу, который, будучи околдован злой колдуньей, сильно влюбился в девушку, и, чтобы завладеть ею, ему приходится пройти ряд тяжелых испытаний. История читалась, видимо, не один десяток раз и столько же раз имела успех, потому что все тростенцы внимательно слушали, для первой же половины отряда она была вообще как великое откровение: рты раскрыты были не только у Веты и Селезня, но и у охотников. Неблагодарным слушателем оказался один Дарник. Во-первых, нечто похожее ему уже приходилось читать у себя на Черном Камне, во-вторых, искоса посматривая на лица ватажников, он не то чтобы ревновал их к неожиданному чтецу, но с досадой упрекал себя, почему не захватил с собой подобных рассказов.
При окончании чтения все замолчали, ожидая слов вожака, – его холодность не осталась незамеченной.
– Все очень хорошо, – похвалил Дарник. – Мне просто завидно, что все это произошло не со мной.
Ватажники добродушно рассмеялись – похожее чувство было и у них самих.
Вместо привычного молчания и тишины теперь их отряд двигался вперед с постоянными шутками и смехом. Несколько раз тростенцы даже запевали песни, и опять громче и звонче всех звучал голос Лузги. Дарник чувствовал легкую растерянность – какая-то часть власти переходила от него к общительному и веселому парню. Надо было срочно исправлять положение.
И вот вечером, после еды и боевых упражнений, когда Лузга взялся за еще один свиток, Дарник предложил для прочтения свою собственную грамоту. Развернул свиток с математическими формулами и геометрическими фигурами и «прочел» по нему историю про полководца, который хотел приучить своих воинов к большим прямоугольным щитам. Щит был тяжелым по сравнению с прежними небольшими щитами, и воины при всяком удобном случае их «теряли». Тогда полководец приказал всем воинам зашить свои карманы и отобрал кошели, а все их монеты велел запрятать в круглый выпуклый умбон посередине щита. С тех пор ни один щит в его войске не был потерян – даже когда воина убивали, его щит оставался в войске. Громкий хохот слушателей был ответом на эту немудреную историю, всем понравилась находчивость полководца и наказанная жадность ополченцев. Лузга тоже был в полном восторге и попросил прочитать свиток глазами. Дарник с некоторым сомнением протянул ему свиток.
– Я не пойму, что здесь написано, – удивился тростенец.
– Написано на старом словенском языке, – объяснил Рыбья Кровь.
– Ого! – восхитился Лузга, а с ним и все остальные.
После этого можно было не сомневаться – авторитету Дарника уже ничто повредить не могло. Плохо было только то, что, кроме Лузги, других грамотных во всем отряде не было.
С каждым привалом боевые упражнения становились все более изощренными и эффектными. Ватажники уже не только оттачивали личную ловкость, но практиковались и в групповой рукопашной: разбившись на две тройки, отрабатывали сомкнутые столкновения, чтобы освоить чувство локтя и совместимость общих движений. К коротким палкам, означавшим мечи, добавились длинные палки, как замена лепестковых копий. Пришлись по вкусу тростенцам и праща-ложка, и метательные диски.
Часто за палки и луки брались и Черна с Зорькой, но упражнялись они пока с одним Дарником. Обе подружки хорошо дополняли друг друга. Если Черна в их паре была носом и ртом, всегда чувствуя, что надо делать и что говорить, то младшая Зорька была глазами и ушами. Находясь рядом, она пристально следила, какое воздействие поведение Черны оказывает на окружающих, и готова была ее вовремя одернуть. Дарник такое разделение обязанностей только приветствовал: на живость и озорство Черны он реагировал с ответной веселостью, а тихая манящая застенчивость Зорьки вызывала в нем особую ласковость.
И опять, как в случае с осмелевшим Кривоносом, Дарнику пришлось придумывать способ их немного осадить. На третье утро, когда Черна в очередной раз стала проситься упражняться вместе со всеми, он достал веревку и привязал ей правую руку к туловищу. Предлог для этого был простой: если ты будешь сражаться, то тебя могут ранить и изувечить, представь, что у тебя не будет одной руки, и если к вечеру ты повторишь свою просьбу, то будешь упражняться вместе со всеми.
Черна с готовностью приняла вызов, весь день все делала одной рукой и почти уже привыкла к этому неудобству, но ее добили послеполуденные любовные забавы с Дарником, когда он все внимание уделял только Зорьке, а ей со смехом сказал, что однорукие наложницы ему не нужны. Словом, быть амазонкой из свитков Лузги ей к вечеру уже расхотелось.
Но, поставив таким образом заносчивую девушку на место, Рыбья Кровь с удивлением заметил, как приуныли не только парни-тростенцы, но и тридцатилетние охотники – уж слишком нагляден был пример с их собственным возможным увечьем. Необходимо было перевести их мысли на что-то более обнадеживающее.
Не нашел ничего лучше, как заинтересовать их простейшими знаковыми и счетными навыками, чтобы они могли в разведке пересчитать число врагов и без звуков на расстоянии объясняться друг с другом жестами.
  
– Мы и так умеем считать, – легкомысленно возразил Лузга.
Тогда Дарник подвел его к муравейнику и попросил: сосчитай. Лузга с недоумением уставился в муравейник и сказал, что это невозможно.
– А если так? – Дарник начертил у основания муравейника маленький квадрат.
– Здесь можно, – все еще не понимая, согласился тростенец.